Основатель МИЦ Рябинский Андрей Михайлович: биография, информация о деятельности.
    
 
     
 
 
Баннер
 
   
 
     
 
 

Наши лидеры

 

TOP комментаторов

  • olivka
    519 ( +519 )
  • slivshin
    347 ( +317 )
  • Соломон Ягодкин
    330 ( --48 )
  • Лена Пчёлкина
    226 ( +287 )
  • Владимир Константинович
    181 ( +144 )
  • gen
    121 ( +63 )
  • sovin1
    48 ( +51 )
  • Скволли
    36 ( +65 )
  • Олег Русаков
    35 ( +51 )
  • Сергей Арт.
    26 ( +42 )

( Голосов: 1 )
Avatar
ЖИЗНЬ И ЛЮБОВЬ
19.11.2018 15:39
Автор: Бузни Евгений Николаевич

 

ЕВГ. БУЗНИ

 

 

 

 

 

 

ЖИЗНЬ И ЛЮБОВЬ

 

РАССКАЗЫ

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 ОТ АВТОРА

Когда я пишу «От автора», то немного улыбаюсь фразе. Ведь вся книга написана от имени автора. Но так принято иногда делать авторское вступление к книге, рассказывая читателю, о чём ведётся речь. Иногда это делают литературоведы, а иной раз сами авторы. Во втором случае и делается заголовок «От автора».

На свете миллионы рассказов. Но рассказ рассказу рознь. Один – полная выдумка, когда читатель сразу говорит «Ну, это всё сказки», другой является исключительным отражением действительности, в которую нельзя не поверить. Всякий рассказ хорош, когда всему сказанному веришь.

Однажды в разговоре с известным поэтом Сергеем Островым, который написал и книгу рассказов «Обезьяна», я поинтересовался, как ему удалось узнать у человека, расхаживавшего по набережной Ялты с большой зелёной обезьяной на руке, привлекая к себе фотографов, трогательную историю, описанную Островым в рассказе. И тут я услышал неожиданный ответ: «Я всё выдумал. А с этим человеком даже никогда не разговаривал». Сказанное меня потрясло до глубины души. Ведь я поверил каждому слову в рассказе и сочувствовал обладателю обезьяны, которого сам не раз встречал на набережной. И ещё я как-то спросил Сергея Григорьевича, вспомнив его широко известную песню «Дрозды», какая разница между полевыми и лесными дроздами, о которых он так проникновенно написал стихи, ставшие популярной песней. Поэт рассмеялся в ответ и сказал, что не специалист по птицам, а писал о любви к России через образ дроздов. Вот ведь оказывается в чём дело: не так важно, было ли событие на самом деле, как важно, чтобы в рассказанное поверили, чтобы героям сопереживали. В этом и состоит талант писателя.

Мною написано немало рассказов. Все они правдивые, многие носят очерковый характер. В настоящем сборнике тоже всё правда, но здесь собраны рассказы, особенностью которых можно считать наличие в каждом из них элемента авторской фантазии. Иной раз это наполовину выдуманные истории, но всякий раз основанные на чём-то произошедшем в действительности. И лишь легенда о скале «Парус» является фантазией. Но разве не бывает такой сильной любви, когда влюблённые готовы пойти на любые жертвы? Эта книга о жизни и любви, полных как очарования, так и трагедий. Жизнь всегда должна сопровождаться любовью. Без любви – что за жизнь?

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Часть 1. В ЧАРАХ ПРИРОДЫ

БОЯМОРЯ

 Первые знакомства

Началась вторая половина две тысячи четырнадцатого года. Иными словами шёл июль. Волны лениво, словно прижимаемые тридцатиградусной жарой, накатывались на береговую гальку, разливаясь белой искрящейся на солнце пеной. Морская вода была настолько прозрачна, что, даже заплывая до самого буйка, можно было видеть под собой каменистое дно. А рыб, как ни странно, я наблюдал у самого берега, стоя по колено в воде. Стайка чёрных рыбёшек величиной с ладонь и поменьше увивалась возле моих ног, оплывая их то в одну сторону, то в другую сторону. Мне думалось, они должны бояться моих движений, но ничуть не бывало.

Передвигаясь ближе к берегу, я с удивлением заметил, что стайка продолжает деловито плавать вокруг моих ног, хоть хватай их руками. Да где там? Ловить рыбу в воде таким способом смешно даже пробовать.

Делаю шажок ближе к пляжу – стайка дружно за мной. Подхожу совсем уж близко – они весело проплывают у самых ног, обгоняя друг друга.

Чем я их так заинтересовал, не знаю, но эта картина продолжалась всякий раз, когда я выходил из воды. Рыбы отставали только тогда, когда я ступал, утопая в песке, на более крутое взморье, где вода была по щиколотку. И тут они внезапно пропадали из виду.

Плаваю я обычно до буйка и даже немного дальше. Вода тёплая, позволяет комфортно плавать. В то же время у буйка почти нет медуз, а за ним они вообще отсутствуют. У берега больших и маленьких медуз полным-полно. Дети, да иногда и взрослые берут скользкие существа в ладони и выносят на берег, чтобы рассмотреть получше и показать другим. Мне же медузы не очень приятны. От берега я ныряю и проплаваю часть пути под водой, не натыкаясь на медуз, но потом, на поверхности моря, делая гребки руками, то и дело чувствую скольжение медуз вдоль тела, под руками и ногами. Поэтому я тороплюсь к буйку. Восемьдесят гребков и цель достигнута. Тут столпотворение медуз заканчивается, я переворачиваюсь на спину и блаженствую, отдыхая и от усиленных взмахов рук и от медуз.

Однажды, как обычно выходя из воды, приглядевшись, замечаю кроме чёрных рыбок одну побольше и подлиннее, но кажущуюся сизой с чёрной полоской вдоль всего тела. Она напомнила мне севрюгу, но маленькую, или, скорее сомика с длинными усами впереди. Плыла она деловито по своим делам, не обращая внимания стайку чернушек. А следом прошмыгивает целый косяк едва заметных мальков. Он проносится совсем близко к берегу и очень быстро.

Но вот в море заходят подростки лет двенадцати, мальчик и девочка. Они, очевидно, тоже заметили раньше чёрных рыбок в воде у берега и теперь взяли с собой сачок для ловли бабочек. Чёрные рыбки тут же очутились у их ног, и девочка, погрузив сачок в воду, пытается зачерпнуть им рыбку. Всякий раз, когда она поднимает сачок на поверхность, он оказывается пустым. Рыбёшки явно неуловимы. Мальчик опускает голову в воду, но без специальных очков глаза в море видят хуже, чем вне воды, так что все их попытки поймать юрких чёрных красавиц не увенчались успехом, и ребята, в конце концов, бросают бесполезное занятие.

Я спрашиваю охранника пляжа, не знает ли он, как называются рыбки, плавающие у берега. Он пожал плечами, говоря:

- Да кто их знает. А вы спросите у спасателя. Вон он под тентом на пирсе. Его Андреем зовут. Он рыбак и знает наверняка.

Здесь на пляже санатория Ливадия есть и охрана, пропускающая на пляж строго по санаторно-курортным книжкам, и спасатель. Это мне кажется особенно интересным, потому что у входа на соседний пляж, который обозначен, как общий, в отличие от санаторного, на дощечке чёткая надпись: «Спасание не обеспечивается». Стало быть, там люди могут тонуть, и никто за это не несёт ответственности, и об этом сразу же предупреждает надпись. Зато тут, на отгороженном забором пляже санатория, где купаются и загорают по платным путёвкам, есть спасатель. Иду к нему. На мой вопрос о рыбе он отвечает просто:

- Так они ж несъедобные.

Видимо, у него, как у рыбака, вопрос о рыбе звучит только в плане потребительском. Я говорю, что не хочу их ловить, а интересуюсь, любопытства ради, названием. Они чёрные, но на бычков не похожи. Те головастые и с колючими плавниками, а эти узкомордые, как обычные рыбы.

Тогда он отвечает:

- Ласточки.

- Это что же местное название?

- Ну, научного я не знаю, а мы так зовём.

Попутно спрашиваю Андрея, парня крупного телосложения, успевшего изрядно загореть, похожего на атлета, приходилось ли ему кого-нибудь спасать.

Ответ прозвучал буднично, как само собой разумеющийся:

- Приходится иногда. Так пьяные ж лезут в воду. Они не понимают, что алкоголь реакцию даёт в море, схватывает судорога или сердце заходится. В шторм женщины не могут выбраться из волн. По-разному бывает.

Меня удивляет, что на соседнем пляже спасение дело рук самого утопающего. В старое советское время, помню, на всех пляжах, куда, кстати, вход не оплачивался, были обязательно спасательные круги, работали спасатели, и громкоговоритель регулярно оповещал посетителей о правилах поведения на пляже и в воде. Сейчас спасают только за деньги. А куда же идут налоги с каждого работника? Неужели не на безопасность в любом месте?

Солнце распалилось не на шутку. Иду под тент на свой лежак. Отдыхающих не очень много. Ещё самое начало июля. Сезон в этом году открылся только двадцатого июня. Но вчера рабочие установили под тентом третий ряд лежаков в расчёте на увеличение числа посетителей. По два лежака ставятся вместе, и оставляется проход между сдвоенными местами для отдыха. Подразумевается, что семейные пары или друзья располагаются рядом. Но я вижу несколько упитанных женщин, для которых один лежак – это слишком узко, так что их грузные тела вполне удобно устраиваются на двух лежаках каждое. Одна из них сидит в первом ряду возле стены. Она озорно с улыбкой взглянула на меня, затем озабоченно смотрит на свои часы и спрашивает, который час. Я отвечаю, и она что-то манипулирует со своим устройством, говоря, что у них разница во времени шесть часов против Москвы.

Интересуюсь, откуда она. И в этом, кажется, всё дело. Ей нужно было завязать со мной разговор. Не думаю, что, прибыв в Ялту из Красноярска, женщина догадалась только на пляже поправить время на своих часах. Сюда приезжают отдыхать часто совсем одинокие, которым крайне важно с кем-нибудь познакомиться и даже подружиться, а иногда временно отпущенные мужем или женой в санаторий Крыма, только что ставшего российским, пытаются приятно провести время в компании. И тем, и другим нужен повод для знакомства, и тут уж узнать время верный способ начать разговор. Но с моей комплекцией худого легкоатлета этот номер не проходит. Ей нужно что-то посолидней. А такие на пляже есть.

Меня же увлекла, правда по-своему, совсем иная особа, за которой я несколько дней наблюдаю. Это девчушка лет четырнадцати. Худенькая, высокая для своего возраста, с длинными каштанового цвета волосами, заплетенными в одну тугую косу, начинающуюся чуть ли не от самого лба, проходящую по всей голове и потом уже ниспадающую вниз до пояса.

Но заинтересовался я не причёской, а поведением девочки. Как мне стало ясно из моих наблюдений, она приехала в санаторий со своей мамой, такой же худенькой и довольно молодой женщиной, но несколько ниже ростом, и родителями этой мамы, то есть бабушкой и дедушкой девочки. Я обратил на них внимание сначала на пляже. И вот почему.

Мне показалось странным, что в море плавают пожилые бабушка с дедушкой, мама девочки лежит, загорая на расстеленном на гальке полотенце, а девочка одетая в лёгкое платьице в резиновых сандаликах на ногах, стоит у самого моря и не купается. Кто кем кому приходится, я догадался позже. Но сразу было понятно, что девочка очень любит своего деда. Когда он выходил из воды, крепко сложенный, я бы не сказал мускулистый, но жилистый, с короткими седыми усиками над верхней губой, и останавливался, принимая солнечные ванны, девочка всё время была возле него, боксировала его грудь маленькими кулачками, обнимала, буквально повисая у него на шее. Да, дед был её любимцем. И, не смотря на то, что он совершенно невозмутимо воспринимал все её действия по отношению к нему, казалось бы, никак не реагируя на её ласки, не было никаких сомнений, что он тоже обожал внучку, позволяя ей делать с ним всё, что ей заблагорассудится.

В столовую они тоже приходили вчетвером. Столовая представляет из себя один банкетный зал с большими окнами, в которых, как на картинке, видны кипарисы, горы и голубое небо. Места всем за столами хватает, так как санаторий заполнен далеко не на сто процентов. Сказывается политическая ситуация. Известная всей стране здравница страдает недостатком клиентуры: с Украины обычный поток отдыхающих прекратился, а из России едут половина по социальным путёвкам, половина платит наличными, но проблема с транспортом ограничивает количество желающих провести лето в Крыму. На паромной переправе очереди и бывают задержки из-за штормовой погоды, а самолёты не всем доступны, да и не каждый любит.  

За столик семья садилась все четверо. Коллективно выбирали по меню пищу на следующий день в ожидании, пока официант принесёт вчерашний заказ на сегодня. Девочка привередничала, и видно было, что она находилась в семье на привилегированном положении и умела быть капризной. Это не могло не бросаться в глаза и на пляже.

Как-то раз, стоя по пояс в воде в созерцании окруживших мои ноги рыбок-ласточек, я бросил взгляд на берег и увидел стоявшую неподалеку от меня принцессу, как я мысленно обозвал девочку. Она была в купальнике, но по-прежнему только осторожно трогала воду ногой, будто ощупывая её. Я весело пригласил её:

- Заходи, не бойся! Посмотри, какие тут рыбки плавают.

Девочка скривила губы и, ничего не ответив, отошла от воды. 

Я выбрался на берег и по пути, проходя мимо девочки, неожиданно спросил:

- Знаешь, как тебя зовут?

- А то, – услышал в ответ.

- Такого имени нет Ато, – рассмеялся я, хотя прекрасно понял современный лексикон молодых людей.

- А то не знаю, – закончила она фразу, но имени своего не назвала.

- А вот и не знаешь, - сказал я. – Тебя зовут Бояморя.

- Как это? – удивилась девочка.

- Бояморя означает боящаяся моря, – пояснил я. – Ты уже большая. Тебе надо вырабатывать свой характер и не бояться моря. Ты почти взрослая. А то я тебя буду звать Бояморя.

Девочка опять скривила губы и отошла от меня к выходящему из воды деду.

В это время солнце скрылось облаком, за которым давно уже со стороны Ялты мрачно наступали тучи. Здесь ещё светило солнце, а над городом уже сверкали молнии и громыхал гром. Надвигалась гроза, и загорающие на прибрежной гальке заспешили под навес на верхнюю бетонированную площадку, быстро подхватывая полотенца, сумки и одежду, словно только теперь почувствовали опасность.

А и правда, внезапно подул ветер, посыпались редкие капли дождя, следом за которыми мощным потоком хлынул ливень. И уже все лежаки под навесом оказались занятыми, а люди продолжали бежать под укрытие, весело хохоча и стряхивая с себя успевшую налететь воду.

Бояморя с дедом, мамой и бабушкой успели до ливня на свои четыре лежака во втором ряду, так что полившиеся с тента потоки воды их не доставали своими брызгами.

Гром трещал и бухал у нас над головами, перекрывая собой барабанную дробь ливня по нашей крыше. Значит, мы в эпицентре грозы, а это значит, что она скоро кончится. Так и произошло. Шум падающих струй потихоньку смолк, тучи разорвались, появилось небо, а за ним и солнечные лучи. Сами собой мне пришли в голову стихи:

 

Пролился дождь.

И вот уже угас.

Фонтаны брызг не светят больше.

Не знаю, но кому-нибудь из нас

от этого, наверно, горше.

 

Мне кажется: пролилась чья-то жизнь,

пожертвовав мгновенно многим,

как будто строки вдруг оборвались,

не додышав на полу-слоге.

 

Ведь что такое дождь?

Переполненье,

когда не в силах тяжесть удержать,

когда крепленья все перегорели,

и полным каплям некуда бежать.

 

Тогда срываешься и очищаешь душу:

любовь – так вся,

а ненависть – до дна.

Но ливня нет, и стало суше,

исчезли струйки у окна.

 

Вот такие ассоциации с дождём, который быстро прекратился. Многие сидевшие на лежаках и стоявшие возле них начали одеваться и уходить. Приближалось время ужина. А подъём в санаторий через лесопарковую зону отнимал, как минимум двадцать минут, если добираться на двух подземных лифтах. Я же предпочитал подниматься по многочисленным вкопанным в землю цементным лестницам. Как-то при подъёме я насчитал свыше семисот ступеней. Преодолевать их мне удавалось за пятнадцать минут, что выходило быстрее, чем подниматься двумя лифтами с их длинными подземными коридорами и с небольшим, но существенным для ленивых отдыхающих переходом по лесной дороге от нижнего лифта к верхнему. У иных отдыхающих подъём на лифтах занимал все полчаса, но зато малой кровью, то есть без особого напряжения. Правда, не всех могло радовать проходка по подземному коридору к лифту. Попадая в него с изнурительной жары, ощущаешь леденящий холод подземелья, заставляющий сразу что-то накидывать на плечи для утепления. Но зато лифтом комфортнее. 

Бояморя со своими предками, конечно, не стала подниматься по лестнице, а пошла на лифт.

 

 Тропа жизни

На следующий день, первая половина которого, как всегда, посвящалась процедурам, после обеда я отправился на прогулку по Солнечной тропе, о которой много слышал. Вообще-то она раньше называлась Царской тропой, поскольку начинается от Ливадийского дворца, в котором некогда проживали царские особы. Для их пеших прогулок она и была проложена в лесу вдоль моря на высоте 134 метра, как пишется, НУМ, то есть, если расшифровать сокращение, получится «над уровнем моря». Но это в самом начале тропы, там, где расположены солнечные часы – объект для съёмок тех, кто их замечает. Дальше тропа несколько поднимается до 140 НУМ, после перехода через шоссе у поворота на нижнюю дорогу добирается до высоты 160 НУМ, а в районе Ласточкина Гнезда она уже возвышается над морем более ста семидесяти метров.

Но прежде, не пройдя и километра по тропе, вам попадается препятствие, хоть и небольшое, но всё-таки. Путь преграждает ручеёк, через который кто-то ухитрился положить деревянный трап, а следом за ним лежит поваленное ураганом дерево. Под него приходится проныривать. Это давнее препятствие. Никому не приходит в голову его устранить, а, может, не находятся деньги. В советское время энтузиасты ялтинской школы номер семь во главе с учителем географии Саньковым приводили в порядок эту тропу, как и другие лесные тропы вокруг Ялты. С тех пор прошла много времени, а новых энтузиастов не видно. Теперь всё на коммерческой основе, а посчитать выгоду от прогулочной тропы никому не приходит в голову, ведь по ней ходят бесплатно. Это на водопаде Учан-Су придумали брать деньги за подход к нему, видимо, вспомнив, как Остап Бендер догадался брать деньги за вход в провал, а тут пока ходят без билетов.

Многие гуляют только до беседки, откуда открывается великолепный вид на санаторий Нижняя Ореанда. Там, далеко внизу, под скалами, в густой зелени замечательного парка, возле озера с плавающими белыми лебедями гуляют элитные отдыхающие. Стоимость путёвки в этот санаторий втрое выше ливадийских путёвок, тогда как и в Ливадии отдохнуть может позволить себе далеко не каждый.

С высоты беседки можно увидеть и знаменитый гигантский платан, посаженный в самом центре санаторного комплекса ещё в начале восемнадцатого века при закладке дворцового парка императора Александра Первого. На памятной доске написано, что «Мощью и великолепием платана в разное время наслаждались поэт А. Некрасов, писатели А. Толстой, И. Бунин, А. Чехов и художник Н. Айвазовский».

Недалеко от беседки отходит небольшая, метров двести, тропинка, экзотически проложенная мимо скалы сквозь лесную чащу, ведущая прямо к санаторию, для входа в который нужен специальный пропуск или санаторная книжка, позволяющая проживать в корпусах со впечатляющими названиями «Кремлёвский», «Империал» и других не менее важных.

Солнечная же тропа тянется более шести километров и дважды прерывается шоссейной дорогой, в результате чего невнимательный путешественник может не найти продолжения тропы и пойти по дороге, ч то собьёт его с правильного пути, и он потеряет прекрасную возможность тесного контакта с природой ЮБК, что опять же можно расшифровать как Южный берег Крыма. А природа эта восхитительна! Её, конечно, можно наблюдать и с асфальтированного покрытия проезжей части и даже из окна автомобиля, но по-настоящему осознать всю прелесть леса можно только, идя по тропе.

Во-первых, только на ней ощущается лесная прохлада, ибо кроны деревьев почти смыкаются над головой. Только, оказываясь в гуще или чаще леса, твоё дыхание сливается с дыханием деревьев, кустов, высоких трав. Здесь, именно здесь, становится понятным, что ты являешься частичкой этой природы, этого великолепия щебетания птиц, громкого уханья дикого голубя или редкого зова кукушки. Но их ты слышишь лишь тогда, когда местами прерывается нескончаемый трезвон цикад.

Неумолчный звук этих странных насекомых перекрывает всё на свете. Я даже затрудняюсь его назвать. Это не жужжание пчёл или шмелей, не стрекот кузнечиков в поле, не пение птиц, но, когда ты идёшь по лесу знойным летом, такое впечатление, что стоит звон в ушах. Вот именно звон. Слово найдено. Цикады как будто звенят, хотя звонить им буквально нечем. Всего лишь тонкие крылышки да пузатое тельце, напоминающее собой большую муху.

В детстве мне доводилось ловить цикад. Но, должен сказать, что требуется большое терпение и выдержка, чтобы суметь схватить эту большую муху. Она очень чувствительна. И как только заметит, что кто-то подбирается к ней, мгновенно улетает. Поэтому взбираться по дереву нужно, внимательно прислушиваясь к тональности её звона. Когда она звенит упоённо, ничего не замечая, можно осторожно ползти вверх. Но как только её чичиканье становится медленнее, сразу замри на месте, в каком бы положении ты ни был. Ни качка ветки, ни лишнего движения. Сколько раз случалось, что ты уже почти добрался, видишь перед самыми глазами звенящую цикаду, протягиваешь руку, но она вдруг медленно производит крылышками чи-чи-чи и тут же срывается в полёт. Но зато, сколько радости, сколько счастья, когда удаётся схватить цикаду, чтобы потом отпустить. Тут важен охотничий азарт, проявление настойчивости и умения.

Некоторые стволы бука или граба обвиты крепкими лианами ползучего плюща, покрывающие весь ствол маленькими зелёными листочками. Но для таких гигантов плющ не такая уж и помеха. Другое дело, когда плющ забирается на молодые тонкие деревца. Тогда они сохнут и погибают, а вредный плющ перебирается на следующую жертву. Хотя не очень-то он и бесполезный. В далёкой древности из плюща вились венки и надевали их молодожёнам на головы. А бог любви Вакх изображается всегда с венком из плюща. Так что к этому растению весьма почтительно относились.

В тенистой чаще, благодатной для плюща,  живут и чудесные красавицы крымские сосны, укрывая под собой землю толстым покровом опавшей хвои и шишками. Под дубами, грабами, буками пожухлая многолетняя листва. Здесь не парк – её никто не убирает.

Всё это великолепие деревьев сходится верхушками над тропой, создавая своеобразную крышу от солнечных лучей, в какой-то степени дождя, да и ветра. Поэтому, идя по кажущейся сумрачной тропе, можешь чувствовать себя в относительной безопасности от сил природы. Только изредка возникает вопрос, почему тропа названа Солнечной, если само солнце на неё почти не проникает. Но, конечно, нет-нет, да и раскрывается она светлому небу, выходя на открытые просторы, когда деревья вдруг расступаются, открывая замечательные виды на далёкое внизу море с его скалой Парус и Ласточкиным гнездом по одну сторону и Ялту с Медведь-горой по другую. Тогда-то и проливаются солнечные лучи, обдавая своим летним жаром, заставляющим желать поскорее снова окунуться в лесную чащу.

Но что это? Меня привлёк не шелест листьев, так как движение совершенно бесшумно, а именно какое-то едва уловимое движение в траве. Неужели змея? И точно. Но какая же огромная. Она быстро уползает в сторону от тропы, и её серое ленточное тело скрывается за скалой. Она похожа на удава, но это явно не удав. Они здесь не водятся. Неужели мне посчастливилось увидеть редкого гостя полоза? Каким ветром его сюда занесло, какие такие неотложные дела его привели в эти края? Обычно он проживает гораздо выше. Полоза бояться нечего. Это совершенно безобидное существо. Я очень доволен своей удачей.

Время от времени я обнаруживаю радующие глаз надписи, выгравированные некогда неизвестными дотошными людьми на огромных каменных глыбах: «Вы прошли тысячу метров», «Вы прошли четыре тысячи метров» и так далее, пока не попадаю к самому концу тропы у санатория имени Розы Люксембург. Тут, как специально, мне встречается рыжая белка с пушистым хвостом. Она прыгает с ветки на ветку и останавливается, как бы приглашая её сфотографировать. Что я незамедлительно и делаю.

Вышагивая по тропе километр за километром, невольно задумываешься о красоте и величии природы, в которой хочется жить. Это не город с его вечной сутолокой, мечущимися в разном направлении машин, трамваев, троллейбусов, с их громом, звоном и выхлопами газов среди каменных глыб домов вдоль улиц и площадей, по которым снуют толпы людей, безразличных к твоей судьбе, занятых своими бесконечными проблемами.

В лесу, на тропе, ты один на один с природой, которая, кажется, тебя понимает и тебе сочувствует, живёт с тобою вместе, это тропа жизни.

 Неожиданное огорчение

Возвращаюсь в Ливадию тем же неторопливым, но бодрым шагом. На весь путь туда и обратно ушло три с половиной часа. К ужину успел, но соседей моих – девочки, имени которой я так и не узнал, и её предков – уже не было. Только на следующий день за завтраком я увидел сидящих за столом маму, бабушку и дедушку, но без самой девочки.

- А где же ваша Бояморя? – смеясь, спросил я.

Неужели, думаю, оказалась ещё и сплюшкой и проспала завтрак?

- Она, к сожалению, заболела, – ответил грустно дедушка. – Мы должны вас за это поблагодарить.

Такой оборот дела меня сразу насторожил и отнюдь не обрадовал. Я, естественно, сразу поинтересовался:

- А что случилось?

Ответ меня поразил:

- Дело в том, что Оксаночка (девочку, оказывается, звали Оксана) никогда раньше не заходила в море, как мы её ни уговаривали. Она очень упрямая. А мы никогда её не заставляем что-то делать. Но вчера после обеда вас на пляже не было, а Оксаночка вдруг разделась, вошла в море почти по пояс и села так, что одна голова торчала над водой. Я бросился к ней, испугался, чтобы она не захлебнулась, а она говорит: «Отойди, деда, я буду характер вырабатывать. Меня дяденька обозвал Бояморя, потому что я моря боюсь». Мы сначала обрадовались тому, что, наконец-то, она решилась хотя бы помокнуть, но она долго сидела и ни в какую не хотела выходить. Видимо, вас ждала. Ну, а когда вышла, то у неё зуб на зуб не попадал. Вечером, как и следовало ожидать, слегла она с температурой тридцать девять и шесть. И сейчас лежит вся мокрая от пота. Так что спасибо вам за совет по выработке характера.

Услышав рассказ, мне стало не по себе, и я пробормотал:

- Извините меня, но это же дикость какая-то. Ведь надо же закалять девочку. Как же можно быть у моря и не купаться? Да нельзя же во всём потакать ребёнку. А если она в огонь полезет, вы тоже ей позволите? Нужно было окунуть её и сразу же растереть сухим полотенцем до жара. Это же элементарно.

- Она у нас слабенькая, хрупкая, – вставила горестно бабушка.

- Так потому и слабенькая, что никто не заставил её закаляться и заниматься спортом.

Словом, разговор получился для меня неприятным. Моё пребывание в санатории в этот день заканчивалось, и я уехал из него с чувством своей вины перед девочкой и её родными. Кто знает, как сложится её судьба после этой простуды, которая может перейти в воспаление лёгких?

 Страничка истории

А через год, в две тысячи пятнадцатом, я опять приехал в Ливадию: уж очень понравился мне этот санаторий. Прежде всего, как историческое место. Не говоря уже о том, что в этом году исполнилось девяносто лет со дня образования здесь здравницы для трудящихся, санаторий известен проведенной здесь во время войны в 1945 году конференцией трёх держав: Англии, США и России. По случаю семидесятилетия победы над Германией в этом году возле Ливадийского дворца установили памятник, посвящённый встрече руководителей государств. Архитектор изваял Сталина, Рузвельта и Черчилля, сидящими на скамейке. Памятник сделан по широко известной фотографии. Хорошо прочитываются несколько ироничное выражение на полном лице Черчилля, раздумчивое лицо Рузвельта и строгий вид Сталина с его неизменной трубкой в руке.

Сейчас эти фигуры находятся как бы на отшибе, выше клуба-столовой, и я, принимая три раза в день пищу в столовой, некоторое время не замечал этого памятника, пока мне не сказали, что нужно подняться к нему по лесенке. И экскурсантов туда водят гиды, показывая дорогу. Ко мне как-то подошёл молодой китаец и, показывая открытку с изображением сидящих на скамейке знаменитостей, спросил на ломанном русском языке, где их можно увидеть. Я уже знал и объяснил, как пройти.

Но такое положение, как говорят, временное, так как в перспективе планируется, что этот участок будет началом экскурсионного маршрута, и там будут останавливаться все автобусы с туристами. Тогда, может быть, будет меньше теряющихся в поисках людей. А интерес к памятнику большой. Ведь лидеры трёх государств на конференции решали вопросы, которые затрагивали судьбы почти всех стран планеты.

В этот мой приезд, когда я впервые смотрел на памятник, мне вспомнился старый анекдот о Сталине и Черчилле. Не знаю, рассказывают ли его сейчас экскурсоводы. А он интересен и замечательно характеризует Сталина.

Во время проведения Ялтинской конференции президента США Ф.Рузвельта по причине того, что он передвигался в коляске, поместили жить в Ливадийском дворце, в котором и проходила конференция. А премьер-министра Великобритании устроили в замечательном Алупкинском дворце. Дворец очень понравился Черчиллю и при встрече со Сталиным он долго его расхваливал. Сталин никак на это не реагировал. Тогда Черчилль спросил у Сталина, правда ли, что у грузин есть такой обычай дарить гостю то, что ему особенно понравилось, намекая на национальность Сталина. На это Сталин ответил, что есть такой обычай у грузин, но так как Сталин является главой русского государства, то он помнит и русские обычаи. Один из них загадывать загадку. «Поэтому, - говорит Сталин, - я загадаю тебе одну, если хочешь. Отгадаешь - дворец твой, можешь его забирать. Согласен?» Черчилль охотно согласился. Тогда Сталин показал Черчиллю три пальца на руке: большой, указательный и средний, согнув безымянный и мизинец, и спрашивает: «Какой из этих трёх пальцев средний?» Черчилль посовещался с советниками и показал на указательный палец. Тогда Сталин сложил три пальца в кукиш и сказал: «Нет, вот этот. Не угадал загадку - не получаешь дворец».

И вот однажды меня просто потряс один случайный эпизод. Выйдя из столовой на верхнюю дорогу, я направился вниз к выходу с территории санатория. Навстречу идёт молодой человек и обращается ко мне с вопросом, к которому я успеваю привыкать, где найти памятник. Я мог бы просто сказать, что нужно пройти мимо здания столовой, но меня удивило в вопросе, что молодой человек назвал лишь одну фамилию Рузвельта. Другие интересовавшиеся памятником обычно называли всех трёх лидеров государств или не называли их вообще по фамилиям, а спрашивали, где памятник с фигурами. В последнем случае мне было любопытно узнать, знают ли они вообще историю, но я их об этом не спрашивал, а просто указывал дорогу.

В этот раз я не удержался и спросил юношу:

- А кто ещё на памятнике? – словно это имело значение для того, чтобы объяснить дорогу к памятнику.

Парень подумал немного и ответил:

- Ещё Черчилль.

- А третий кто? – продолжаю спрашивать я, ни секунды не сомневаясь, что получу правильный ответ.

Каково же было моё изумление, когда парень замялся с ответом и, наконец, произнёс:

- Ну, ещё какой-то деятель.

То есть он не знал главного фигуранта конференции, о котором Уинстон Черчилль говорил по случаю 80-летней годовщины со дня рождения Сталина так: «Когда он входил в зал Ялтинской конференции, все мы, словно по команде, встали и, странное дело, почему-то держали руки по швам».

Молодой человек не знал имени, которое десятки лет у всех на слуху, он не знал имени человека, сделавшего из лапотной России великую державу, он назвал каким-то деятелем человека, без имени которого невозможно представить себе историю России. А ведь молодой человек шёл к его памятнику и говорил на русском языке. Зачем же он шёл, если не знал совершенно истории?

 

Но Ливадия привлекает меня не только своей историей. Как всегда восхищает парк гигантскими платанами, рядом с которыми высокие кипарисы выглядят подростками. Изумительно выглядят на фоне густой зелени большие белые цветы магнолии. Поражает мощными ветвями-бивнями мамонтово дерево. Красуется своим изяществом ель атласская, существенно отличающаяся от кедра атласского сизого. Ель низкая и словно девица распустила по земле бальное платье, а кедр высок и могуч. Неподалёку от него пристроился большой инжир с его резными листьями, напоминающими кружевные салфетки, Ягод пока не видно. Тут же ещё более высокий и с толстыми ветками стоит задумчивый каштан. Но это не тот съедобный каштан, чьи жареные плоды очень нравятся людям. Зато из каштанов этого дерева можно делать с помощью спичек разных человечиков и животных. Возле нашего третьего корпуса, в который меня определили, пейзаж украшают ленкоранские акации. Они существенно отличаются от нашей белой акации розовыми пушистыми цветами. Многих изумляет павловния с огромными листьями, напоминающими лопухи, и крупными ягодами, к сожалению, несъедобными. А, может, к счастью, так как никто не ломает ветки, чтобы добраться до ягод, свисающих крупными гроздями. Возле павловнии обязательно производят съёмки фотоаппаратами и мобильниками.

Повсюду растут раскидистые ели, пальмы и всенепременно кусты лавра благородного, у которого не только фотографируются, но и от которого тайком отщипывают листочки, чтобы убедиться в том, что это та самая приправа, что продаётся в магазинах маленькими пакетиками, и тут вдруг в таком изобилии. А ягоды можжевельника колючего пробуют на вкус.

Вдоль дорожек, уступая в соперничестве лавру, но прекрасно украшая путь легко формирующимися кустами, растёт прижившийся на южном берегу Крыма самшит, родиной которого являются Болеарские острова. А за ним виднеется дерево мушмулы японской с крупными как у магнолии листьями. Ну и совсем рядом колючий куст шиповника, полный ягод, но ещё пока зелёных. Все стены увиты глицинией с красивыми кисточками голубоватых цветов, которые, между прочим, сладковатые на вкус. Те дети, которые пробуют их, хорошо знают об этом. Сами ветки глицинии необыкновенно крепкие и способны прорастать даже сквозь стены домов.

 Новости в столовой

В этом году в Ливадийском санатории много нового. Помимо недавно воздвигнутого памятника лидерам государств, новшество внесли и в рядом стоящую столовую. Кормить отдыхающих стали, во-первых, в двух других залах с большими окнами, смотрящими на ялтинские горы и море, а во-вторых,  по западной системе, внедрив шведский стол, то есть самообслуживание: выбирай из предложенного, что хочешь, и ешь от пуза, если есть охота.

Последние два слова в моём предложении можно понять двояко: «есть желание» или «кушать охота, то есть хочется». Одно значение не исключает другого, но таков русский язык – понимай, как хочешь, или как знаешь.

Еда выставлена на металлических противнях буквой «П». В первый с самого края утром помещаются ломтики сыра мягкого и твёрдого, в обед нарезанные опять же ломтиками яблоки, бананы или высыпают горкой черешню, любимая ягода, которую женщины и дети насыпают себе в тарелки до упора и не съеденную за столом берут с собой на море. Естественно, тем, кто пришёл позже, ягоды не достаются, и им приходится либо ждать, пока официант принесёт новую порцию, либо, не дождавшись, кусать локти и обходиться без ягод.

На следующих трёх противнях можно выбрать закуски: салаты из свежей капусты с помидорами и огурцами, отварную капусту, морковь, свеклу, винегрет, маринованный лук, селёдочный салат, болгарский перец, печёные баклажаны, иногда выкладываются отдельно помидоры и огурцы. Не всё, конечно, сразу – в разные дни разное.

Дальше по перекладине буквы «П» идут противни с разнообразными вторыми блюдами. Тут и каши на масле: рисовая, гречневая, перловая, пшённая, гороховое пюре, и варёная фасоль лоби, и картошка отварная или пюре, и макароны или вермишель, и тефтели рыбные или мясные, и фаршированный перец, и тушёная приспущенная рыба, и отварная курица маленькими кусочками в соусе, и мясо, тоже мелко нарезанное в белом соусе, плов, рыбные котлеты,  кальмары в соусе, ленивые вареники и ленивые голубцы. Да мало ли блюд на Руси? Богат выбор у шеф-повара, и он им пользуется.

Затем противни кончаются и стоят глубокие тарелки со сметаной, майонезом, горчицей, хреном, кетчупом, вареньем, бутылочки с приправами и даже тарелочка с мёдом на любителя, а уже следом за ними возвышаются открытые бачки с первыми блюдами: куриный бульон, борщ, щи, рассольник, супы – овощные, с вермишелью, картофельный, харчо,  и с молочными кашами: овсяная, геркулес, манная, пшеничная.

В каждом бачке половник, возле каждого противня ложки или ухватки для накладывания салатов или котлет. Подносами в столовой пользуются только официанты для уборки посуды со столов, а посетители столовой, беря салаты и вторые блюда, используют плоские тарелки, уложенные стопками почти возле каждого блюда.

Для первых блюд красивой горкой уложены чашки с двумя ручками по бокам. В такую чашку умещается не более двух половников жидкой пищи. Я думаю, что, если бы использовались глубокие тарелки, то многие наливали бы себе по три половника, и расход первых блюд был бы больше. При этом вспоминается история с кока-колой.

Однажды к руководителям компании, производящей кока-колу, пришёл неизвестный человек и сказал, что у него есть предложение, как повысить доходы компании, но прежде чем сказать его, он подписал договор на один процент ему от дополнительных прибылей, если таковые будут.

А суть предложения состояла в том, чтобы несколько уменьшить размер бутылочки, в которой продавалась кока-кола, сохранив прежнюю цену. Дело в том, что наблюдательный человек, предложивший эту идею, заметил, что многие пользователи кока-колы не допивают содержимое большой бутылки, выливая остаток на землю.

Компания согласилась с предложением, уменьшив размер бутылок, что принесло такую баснословную прибыль, что автору идеи не хотели платить процент по договору, но он выиграл судебный процесс и стал миллионером.

Мне кажется, что использование чашек для первых блюд, преследует такую же цель, как и применение тарелок для закусок и вторых блюд. Можно, конечно, брать вторую и третью тарелки, если хочется положить себе побольше, как и вторую чашку, но это будет создавать проблемы с местом на небольшом столике, рассчитанным на четверых. Так что психологически посетитель столовой сразу настраивается на то, чтобы всё уместить на одной тарелке и в одной чашке. Тем более, что нужно брать ещё и напитки, находящиеся в термосах – это чай чёрный и зелёный, компот, какао, напиток каркаде, кефир для тех, кто питается по диете.

Однако по четыре человека садятся за столы редко. Всё больше трое, двое и одиночки. «Можно ли к вам подсесть?» – спрашивают редко. В этом году, как мне объяснили, количество отдыхающих меньше, чем в прошлом году, поскольку в этом году нет социальных путёвок, как было раньше, поэтому заполнен только третий корпус, а другие пока пустуют. И я практически сажусь всё время за один и тот же стол недалеко от окна, чтобы созерцать природу во время еды.

На соседнем столике вижу картонку с надписью «Резерв». Мне кажется странной такая надпись на столе, когда столовая не заполнена. Интересуюсь у проходящей официантки:

- Для какой шишки вы зарезервировали стол?

Она отвечает, улыбнувшись:

- Это обычный отдыхающий, но нервный. Однажды, когда он сел обедать, к нему кто-то подсел, и он рассерженный ушёл, оставшись голодным. Тогда мы пошли ему навстречу и зарезервировали стол.

Вскоре этот резервист появился. Худой, высокий мужчина, лет пятидесяти, с короткой причёской, одетый, не смотря на жару, в костюм, правда, летнего покроя. Он несколько раз ходил к раздаточным столам, принося по очереди тарелку с салатом, горкой хлеба, картошкой и мясными тефтелями, чашку с куриным бульоном, чашку поменьше с чёрным чаем с лимоном и тарелку с черешнями.

Сел он спиной к окну и с мрачным видом пережёвывал пищу, играя ярко выпирающими скулами. Разумеется, он был где-то начальником. Это чувствовалось по его поведению. Однажды он остановил проходящую мимо официантку с подносом и попросил пригласить администратора.

Кстати сказать, официанты и официантки в столовой все молодые и удивительно вежливые. Их, по всей вероятности, хорошо отбирают и школят. У всех на груди табличка с именем. Все подчёркнуто внимательны, быстро убирают со стола опустошённую посуду. Меня уже знают, здороваются и желают приятного аппетита. Некоторых особенно пожилых людей, которым трудно ходить и выбирать пищу, обслуживают, услужливо принося то или иное блюдо.

Администратор, стоящая у входа в столовую, отмечает всем в санаторных книжках посещение и почти автоматически желает каждому приятного аппетита. Она то и подошла к моему соседу, и он стал недовольно выговаривать ей, что молочная каша, которую он ел, невкусная.

Ну, что тут скажешь? Он волен был выбрать другое блюдо или добавить в кашу то, чего ему в ней не хватало. Соль, сахар, молоко – всё стоит на раздаточном столе. Но устраивать по этому поводу разнос я бы, например, не стал никогда.

Ко мне подсаживается мой недавний знакомый Анатолий Николаевич и спрашивает, для кого этот резервный столик предназначен. Я рассказываю ему всё, что успел узнать. Он неодобрительно качает головой, говоря: «Есть же типы. Нудьга какой-то».

 Профессор МГУ

С Анатолием Николаевичем мы познакомились почти случайно. Я сидел на диванчике в холле клуба-столовой с ноутбуком на коленях, входя в интернет. Это ещё одно нововведение в Ливадйском санатории – здесь в клубном здании появился вай-фай, благодаря которому я ежедневно пользуюсь интернетом.

Вот, кстати, как кратко объяснить непосвящённому человеку на русском языке, что означают термины «вай-фай», «ноутбук», интернет? Иностранные слова, преимущественно английские, валом валят в наш обиходный язык. Интернет имеет эквивалентное слово «сеть». Говорят: «Войти в сеть», «Выйти из сети». Так же можно сказать про «вай-фай», что это «подключение к сети» или «вход в сеть», а ноутбук назвать просто электронной книжкой. И всем будет понятно. Но нет же, называем по-английски, как и многие другие новые термины. Но это я отвлёкся.

Так вот с Анатолием Николаевичем мы познакомились, когда я сидел в сети со своей электронной книжкой. Он проходил мимо и вдруг, остановившись, спросил, обращаясь ко мне:

- Скажите, мы с вами нигде раньше не встречались? Что-то мне кажется ваше лицо знакомым.

Это, между прочим, тоже типичный способ знакомства. Ведь всякое лицо вы могли уже где-то видеть, поэтому вопрос, не могли ли вы где-то встречаться раньше, вполне допустим в любой ситуации и обязательно требует продолжения разговора. Вот и сейчас я отвечаю вопросом на вопрос:

- А вы откуда?

- Я из Москвы. Профессор МГУ.

Мой ответ прозвучал таким же образом:

- Я тоже из Москвы. Профессор МГЭИ.

- Из авиационного, МАИ?

- Нет. Я из Московского гуманитарно-экономического института.

- А-а, я подумал, неужели авиационный тоже стал называться государственным и теперь зовётся МГАИ. А это МГЭИ. И что вы там ведёте?

Так и завязался разговор, из которого выяснилось, что направления нашей деятельности у нас разные, и встречаться в гигантской Москве мы, конечно, могли, но мимолётно на одной из тысяч конференций или где-то ещё, что не повлекло за собой знакомства.

Анатолий Николаевич худощавый пожилой человек с морщинистым лицом, завершающимся наверху почти совершенной лысиной, обрамлённой короткими седыми волосами. На внимательных несколько выпуклых глазах небольшие очки в чёрной оправе.

Его заинтересовало, принимает ли мой ноутбук через интернет программы Радио России. Его радиоприёмник, который он взял с собой, здесь в Ливадии эту станцию не ловит, а сегодня суббота, и Радио России в девять часов десять минут вечера должно транслировать, как обычно, передачу «Встреча с песней», а он привык слушать её регулярно.

Я соглашаюсь прийти вечером со своей книжкой. Ужин заканчивается в семь часов, но Анатолий Николаевич неторопливым шагом приходит почти к концу времени ужина и задерживается с едой, попутно подолгу разговаривая с сотрудниками столовой на разные темы. Поговорить профессор любит.

Не дожидаясь его прихода, раскрываю ноутбук, вхожу в интернет и читаю набежавшую за день почту. Я устроился в этот раз не в холле клуба-столовой, а на площадке перед ним у ограды из зелени на низенькой скамеечке, сколоченной из узких дощечек. Здесь интернет тоже, как говорится, берёт или ловится, что очень хорошо, так как можно одновременно дышать свежим воздухом, любоваться природой и, кроме того, здание клуба иногда рано закрывают после ужина, а мы с Анатолием Николаевичем собираемся сидеть допоздна, как я понял.

Профессор появляется в белом костюме – становится относительно прохладно – усаживается рядом, извиняется за свою просьбу и рассказывает:

- Я тридцать пятого года рождения, постарше вас. Имею два высших образования. Закончил физтех МГУ и потом поступил на филологический факультет. Оставили в аспирантуре.  Занялся наукой на стыке техники и филологии. Увлёкся изготовлением машин по переводу с китайского на русский и наоборот.

До девяти часов у нас есть время, и профессор рассказывает о китайских иероглифах, о том, какой интерес для него представляет их структура и варианты каждого из пяти тысяч иероглифов. Говорит о преподавании филологии в Севастопольском филиале МГУ и о научной консультации, которую ему придётся провести в Сирии на русской военно-морской базе для китайских специалистов по машинному переводу технических текстов.

Последнее меня особенно заинтересовало, поскольку я ничего не знал об участке земли в Сирии, купленном Советским Союзом ещё при жизни Сталина.

Затем разговор зашёл о семье.

- Успел родить дочь, сына и ещё сына. С женой мы прожили долгую жизнь. И знаете, лет двадцать привыкли вечерами слушать Радио России. Садились рядышком, полу-обнявшись, и слушали. Но в две тысячи четвёртом году она ушла из жизни. Заболела раком, и два месяца мы боролись за её здоровье в онкологическом центре, но ничего не получилось. Она верила, что поправится, принимала все лекарства, со всеми рекомендациями соглашалась. Кого мы только ни приглашали на консультации, что только ни делали, и всё напрасно. Последние пять дней ей было особенно тяжело, и она умерла. А я с тех пор в память о ней регулярно слушаю передачу «Встреча с песней». Хорошая передача. Жене и мне она очень нравилась. Вот почему я к вам обратился с такой просьбой.

Вокруг нас было тихо. Бегавшие и кричащие дети угомонились. Родители увели их в номера. Только изредка из ресторана поблизости доносилась музыка и пение. Дул лёгкий ветерок. Стемнело. На небо вышла полная круглая луна. Подошло время передачи. Я нахожу станцию, подключаюсь к ней и мы слышим знакомый дикторский голос, начинающий программу «Встреча с песней». Передаю ноутбук Анатолию Николаевичу, а сам отхожу в сторону. У меня в это время связь с дочерью по телефону. Мы обсуждаем наши дни отдыха в разных местах. Вместе поехать не получилось. Заканчиваем разговор, и я наблюдаю издали за Анатолием Николаевичем.

Он склонился над ноутбуком, слушая старые советские песни, которые они любили вместе с его женой. Подумать только, уже одиннадцать лет он возит с собой повсюду приёмник и где бы ни был, по субботам, слушает радио России, вспоминая свою жену, её образ, как они сидели рядом друг с другом, прижавшись к плечу плечо. Эта память дорогого стоит.

И мне приходит в голову недавний разговор с массажистом Игорем.

Массаж одна из нескольких лечебных услуг, которые в определённом количестве предоставляется санаторием бесплатно наряду с лечебными ваннами, ингаляцией, лечебной физкультурой, лазеротерапией, электро-грязелечением. И конечно, первым делом вы посещаете терапевта, который или которая назначает вам анализы, кардиограмму и потом уже всякие процедуры, соответствующие вашей необходимости, чтобы поправить здоровье. Меня принимала заведующая отделением. Она и определила массажиста Игоря, который оказался довольно разговорчивым.

Не знаю почему, но большинство встречавшихся мне массажистов любили поговорить. Возможно, что это профессиональная привычка. В самом деле, не будешь же разговаривать во время ингаляции, когда у тебя во рту трубочка, через которую поступают, скажем, пары эвкалипта. Или ты лежишь в ванной и тоже вдыхаешь, например, лавандовый аромат, а рядом никого нет, так как медперсонал занят приготовлением других ванн другим пациентам. Во время лечебной физкультуры говорит только тренер и только команды, как дышать, как ходить, что делать руками и ногами. На других процедурах либо тебя колют, либо подключают какие-то приборы в основном молча. И только, пожалуй, во время массажа, тот, кто его исполняет, входит в непосредственный контакт с пациентом, по крайней мере, на десять минут, во время которых хочется поговорить с клиентом, чтобы минуты не пролетали только в физических усилиях по выжиманию и растиранию мышц, но и заполнялись приятной беседой о том о сём.

И Игорь не оказался исключением. Но я бы не стал вспоминать этот разговор, если бы не одно обстоятельство, которое меня больно задело. Говоря о своей зарплате, он отметил:

- Раньше было так, что в конце квартала давали премии, а сейчас ничего – голый оклад. Россия захватила власть в Крыму, и всё стало хуже.

- Так ведь был же референдум, – возразил я, – и большинство проголосовало за присоединение к России.

- Ну, был, – говорит Игорь, растирая мне спину кулаками. – Проголосовали, а теперь расплачиваемся. Путин себе прибрал Крым, а никому от этого не лучше.

Меня поразили его слова. До сих пор я встречал в Крыму только радость по поводу присоединения Крыма к России, а тут вдруг такое отношение к России. Тогда я подумал, что Игорь украинец, и спросил, знает ли он украинский язык, на что он ответил:

- А что его знать? Никакой проблемы нет: как говорили на русском, так и будем.

- Да, – говорю, – весь сыр бор заварился из-за проблемы с языком, когда в Киеве решили запретить русский. Это и вызвало негодование в Крыму и на Донбассе.

В ответ прозвучало то, что я обычно читал на украинских сайтах в интернете:

- Это российские сказки. Никто русский язык не запрещал.

Словом, массажист Игорь оказался махровым русофобом. Я, как писатель, принёс и подарил ему перед началом процедуры свою книгу рассказов. По окончании массажа Игорь попросил оставить свой автограф на книге, при этом он подчеркнул:

- Напишите: лучшему массажисту Крымской области.

Улыбнувшись на такую саморекламу, я сделал надпись:

«Антироссийскому массажисту Ялты от московского писателя-антифашиста». Поставил дату и подпись.

Игорь сразу не прочёл мою запись в книге, уйдя мыть руки. Я попрощался, не зная, как он отреагирует на мой автограф.

На следующий день он опять мне делал массаж. На этот раз он был не столь разговорчив. Но всё же начал разговор, пощипывая шейные позвонки:

- Спасибо, что хоть меня фашистом не обозвали. Я не против России, а против Путина.

Этими словами он как бы извинялся за то, что я его не так понял, и больше мы к этой теме не возвращались. Однако разговор этот запал мне в душу, и, когда я продлил своё пребывание в санатории, и врач снова назначила массаж, то я выбрал уже другого специалиста. Это оказалась молодая девушка с чудесным именем Лиля. И массаж она делала, на мой взгляд, лучше, так что кости на спине хрустели, и работает она в санатории уже шестой год, а Игорь, оказывается, раньше работал в другом месте, а здесь в Ливадии первый год, так что на премию он зря так сразу рассчитывал. Её надо заработать.

 Морячка

Как и в предыдущие несколько дней, после обеда я иду на пляж, спускаюсь через лесок по лесенкам, попутно высматривая, нет ли рядышком грибов. Срывать-то грибы я не собираюсь, но приятно увидеть красивую розоватую сыроежку или, может, белого груздя с непременным листком с дерева, упавшего прямо в широкую шляпку. Но в этот раз грибов поблизости не вижу. Зато замечаю, как из-под ноги выскальзывает юркая зеленоватая ящерица. Она грелась под солнцем на ступеньке лестницы, а тут я ступаю. Но ничего страшного не случилось бы, если бы я наступил ей на хвост. Она тут же рассталась бы со своим хвостом, чтобы вскоре отрастить новый. Такая у ящериц защитная реакция.

Сейчас на спуске к пляжу работает только один лифт – нижний. Верхний почему-то закрыт. Отдыхающие санатория с пляжа поднимаются немного по дороге до нижнего лифта, проходят по холодному длинному коридору, стены которого выложены мраморными плитками. Мрамор использован не столько для красоты, сколько по причине его устойчивости к сырости. А она из-за разности температур здесь постоянна. Шутка ли, снаружи пекло в тридцать пять градусов, а в горе, в этой штольне едва ли восемнадцать, естественно, что пол коридора, тоже мраморный, постоянно влажный, так что можно и поскользнуться.   Люди поднимаются лифтом до середины горы, а дальше, поскольку верхний лифт не действует, желающих добраться к санаторию без проблем отправляют на маленьком автобусике, ловко лавирующим по узкой извилистой лесной дороге. Спуск и подъём на лифте по санаторным книжкам бесплатно, а для «дикарей» стоит двадцать рублей.

Я пользовался лифтом всего пару раз. Предпочитаю и подниматься, и спускаться по семистам ступенькам.

Показав охране санаторную книжку, прохожу под тент, разворачиваю на лежаке полотенце, снимаю с руки часы, раздеваюсь. Плавки я надел заблаговременно у себя в но много пережидаю, чтобы тело привыкло к окружающей атмосфере, и направляюсь к морю по бетонированному спуску.

Вижу идущего к морю старичка с окладистой белой бородой, падающей на обнажённую грудь. Вид его меня впечатляет и рука автоматически тянется к висящему на груди мобильному телефону, который часто использую в поездках, как фотоаппарат, снимая восхищающие меня пейзажи. Бородатый мужчина замечает, что я фотографирую издали, и вроде бы проявляет беспокойство.  Я подхожу к нему и прямо с груди делаю снимок его бороды. Он просит его не фотографировать, так как боится, что я помещу его фото где-нибудь, да ещё с женщиной, как бывает. Я говорю, что он может не беспокоиться: я не собираюсь никуда отправлять его фотографию.

Но импозантный старичок недовольно поворачивается и идёт в море. Я возвращаюсь к своему лежаку, кладу мобильник и сам иду купаться. Проплыв, как всегда, до буйка вразмашку и, лёжа на спине обратно, выхожу из воды в сопровождении чёрных рыб-ласточек. Они плавают у ног и в этом году. Такое впечатление, что они меня запомнили, а на самом деле это, конечно, другие рыбы, но их, видимо, влечёт тот факт, что я, наступая ногами на песок, взбаламучиваю его, и они находят себе пищу. Они и к другим ногам, выходящим из воды, стремительно плывут, не только к моим.

Погревшись на солнце, иду под тент. Там вижу, как мой старичок с импозантной бородой что-то возбуждённо говорит сидящим на лежаках женщинам и, увидев меня, указывает на меня пальцем. Женщины тоже смотрят в мою сторону и качают головами. Понимаю, что речь идёт о моём фотографировании старичка. У меня возникает мысль поговорить с ним, и как только он идёт к своему лежаку, я подхожу.

  На груди у старика висит большой крест. Догадываюсь, что он служитель церкви. Говорю:

- А что вы волнуетесь? Вы ведь верующий, судя по кресту на груди?

- Конечно, – отвечает.

- Так тогда вы должны верить в то, что всё во власти божьей. И войны, и любовь, и вся жизнь. Так же в библии записано?

- Нет не всё. Есть попустительство.

- Но вы же верите, что бог всемогущ. Зачем же он позволяет совершаться тому, что ему неугодно? Я сфотографировал вас, значит, ему так угодно.

- Я же просил вас не снимать меня, а вы сняли. Я слышал щелчок на вашем мобильнике.

- Ну, считайте, что бог мне позволил, и не волнуйтесь. Вы же говорите вашей пастве, прихожанам, которые обращаются к вам со своим горем, что на всё воля божья. Если кто-то в семье умер, погиб, вы говорите в утешение: «На всё воля божья». Если кому-то не платят зарплату частные предприниматели или иного уволили с работы, вы говорите: «На всё воля божья». А раз вы верите в это, так почему сами ропщите, что я вас сфотографировал?

Старичок, впрочем, может быть, он не так и стар, как делает его борода, не ответил, устраиваясь поудобнее на своём лежаке, а я беру снова мобильник иду на пляж за новыми кадрами..

Окидываю взглядом лежащих на гальке. Их сегодня несколько пар. Кто-то подставил солнцу спину, некоторые лежат на боку, иные, раскинув в стороны руки, лежат грудью к солнцу, но прикрыв лица головными уборами. Вижу несколько человек в море. Вода, как показано на информационном стенде возле спуска к пляжу, в двенадцать часов дня была двадцать четыре градуса. Но в море небольшие волны. Они с шумом накатываются на берег, подмывая собой песок. Трое мальчишек весело бегают друг за другом по мелководью, пытаясь столкнуть друг друга в волны, мешая какому-то пожилому человеку выйти.

Прохожу мимо стоящей возле самой воды девушки. Что-то мне показалось в ней знакомое. Ну, да косичка, заплетенная от самого лба. Девушка обернулась, и я изумлённо воскликнул:

- Бояморя! Ты снова здесь?

Несомненно, эта была моя Бояморя, но похорошевшая за год. То была девочка с едва оформившейся грудью,  худенькая, хрупкая. Теперь передо мной стояла девица. На мой возглас она резко оглянулась и так же, как в прошлом году, криво улыбнулась и совершенно неожиданно для меня повернулась к морю, сделав несколько быстрых шагов по воде, вдруг нырнула в набежавшую волну и, вынырнув через пару метров, саженками, саженками поплыла к буйку.

Стою и не верю своим глазам. В это время ко мне подходит пожилой мужчина с короткими усиками. И, конечно, это оказался дедушка Боямори. Он меня тоже узнал.

- Здравствуйте, – произнёс он радостно, протягивая мне руку. – Очень рад, что вы снова здесь. Не чаял вас увидеть, а очень хотелось сказать вам спасибо.

- За что? – вырвался у меня сам собой вопрос.

Я вспомнил, как он меня благодарил за то, что внучка заболела. Это была горестная благодарность. А сейчас пожилой мужчина с усиками весь светился радостью.

- Вы даже не представляете, что вы для нас сделали тогда, обозвав Оксаночку Бояморя. Она хоть и заболела в тот день, оттого, что просидела впервые в море до посинения, но быстро поправилась и, к счастью, это сильно её изменило. Вы понимаете, она решила вырабатывать в себе характер. Мы уехали к себе в Новосибирск, и Оксаночка сама пошла в плавательный бассейн, поступила в секцию плавания. Мы, разумеется, с радостью платили за занятия. Ей порекомендовали по утрам обтираться. Да и вы это говорили. Больше того, внучка сказала, что раз она уже большая и взрослая, то теперь она будет ухаживать за нами, а не мы за нею. И, вы знаете, всё в доме делает сама: и посуду моет, и в комнате убирает, и стирать научилась, а раньше ничего не умела. И за мной, как за ребёнком, ухаживает.

На этих словах у мужчины появились слёзы на глазах.

- Ой, извините, – сказал он смущённо. – Совсем растрогался. А всё ведь благодаря вам. Она нам говорила, что вы усовестили её и сказали, что надо вырабатывать характер. Вот она его и вырабатывает. Упрямства у неё хватает. Так что спасибо вам огромное!

Пока дед рассказывал, Бояморя доплыла до буйка и вернулась назад. Она вышла из моря абсолютно счастливая. Это можно было заметить по её сияющим глазам и широкой улыбке. Подойдя к нам, она проговорила:

- Вот, это я специально для вас заплыв сделала. Я знала, что вы приедете, и ждала вас.

Я несколько растерялся от таких выражений чувств и сказал только:

- Да ты уже не Бояморя, ты настоящая морячка.

Девушка засмеялась.

- Опять вы меня обзываете. Нет, я Бояморя. Мне понравилось это имя, и меня все теперь так зовут. А то, не назовите вы меня Бояморя, я, возможно, так бы и боялась всю жизнь моря.

Она опять сказала своё «а то», как в прошлую встречу, но я уже не подсмеивался над нею, ведь она стала взрослой моя Бояморя.

Нацеливаю на моих друзей мобильную камеру. Бояморя обняла деда и я сфотографировал их на память.

 

В этот раз я покидал санаторий с лёгким сердцем и лёгкой грустью. Я расставался с девочкой, ставшей мне подругой, которую назвал морячкой, но она не согласилась, оставив имя Бояморя. Мы обменялись адресами. Семья пригласила меня к себе в Новосибирск. Я пригласил их посетить Москву. Так закончилась пока история с девочкой по имени Бояморя.

ЛЕСНАЯ ИСТОРИЯ

Солнце выглянуло краешком глаза из-за чёрного, но уже голубеющего слегка моря и увидело горы. Они вытянулись на целых сто пятьдесят километров, упираясь в засветившееся небо непокрытыми головами, теперь стыдливо зарумянившимися в лучах восходящего светила.

Секундами раньше столь же девственно заалели пышногрудые белые облака, которые теперь словно огромные парашюты зависли  над неприступными стенами величественной горной крепости.

Принарядившись в пурпурные одеяния, и те и другие восхищали многообразием и тонкостью оттенков, начиная от яркой снежной белизны до едва просвечивающейся бледной розоватости, постепенно наполняющейся пунцовой пышностью и переходящей затем к пылающему огнём сочному румянцу.

Игра красок шла наверху, где небо уже торжествовало победу солнца, а чуть ниже, резко очерченной полосой фронта, всё ещё чёрный и хмурый после сна, подступал к этому празднику могучий лес.

Но вот ещё несколько мгновений и блики веселья и радости упали со скал на деревья, и заулыбались осветлённые листья вековых буков, заискрились на солнце иглы пушистой крымской сосны, чувствующей себя равной среди лиственных великанов Крымских гор.

Первые солнечные лучи соскользнули по веткам на землю, и настроение счастья передалось, наконец, всем: птицам, зверушкам, насекомым, цветам и пахучим травам. Зазвенело вокруг, зачирикало, заплясало, закружилось. Ручеёк неприметный, казалось, молчавший в темноте, и тот возрадовался, плещется, сверкает струйками, пускает зайчики в глаза, журчит и будто бежит быстрее, проворнее.

В лесу начался день. Здесь, в горах южного берега Крыма у самой Ялты он приходит сверху, постепенно спускаясь в зону царствования крымской сосны и дальше в приморский шибляковый пояс, где вместе с чашечками цветов раскрываются двери жилищ человека, многоэтажных жилых домов, санаториев, гостиниц.

Они смотрели на просыпающиеся дома сверху  лес и сидящий на лесной скамеечке человек в синей фуражке. Это был его лес, его радость и боль.

Двое молодых людей, парень и девушка, поднимаясь по крутой горной тропе, вышли прямо на лесника. Девушка запыхалась при подъёме, что выдавало её неопытность, и она сразу же села на скамейку рядом с лесником.

- Я Дробот. Зовут меня Николай Иванович, – сразу представился тот.

- А я знаю. О вас вообще чуть ли не легенды ходят.

- Что же обо мне такое говорят? – усмехнулся Николай Иванович. – Лесник как лесник. Только и того, что долго работаю.

- Это так, – согласился Володя, присаживаясь на скамейку по другую сторону от лесника, так что тот теперь очутился между ним его спутницей Настенькой. – Но говорят, что вы, как никто умеете рассказывать легенды,  что браконьеры вас боятся пуще огня и что есть у вас собака, которая недавно спасла вас, но как, я не знаю.

Лесник задумчиво снял с головы фуражку, потёр ладонью лысеющую голову, снова надел фуражку и собирался что-то сказать, но его прервала Настенька:

- Простите, Николай Иванович, у вас не бывает такого впечатления в лесу, что с вами кто-то рядом находится, а вы его не видите? Мне вот всё время кажется, что на меня кто-то смотрит. Я не боюсь, но такое ощущение. Может в горах всегда так? Откровенно говоря, мне не по себе от этого. Я-то в лесу часто бываю, но то в Подмосковье, то  на Украине в деревне у бабушки, где тоже нет гор, а тут в Ялтинских горах я впервые.

- А вы чувствительная девушка, – заметил лесник. – На вас действительно смотрят, но не пугайтесь. Я позову моего друга. – И он, слегка присвистнув, тихо скомандовал: – Волк, ко мне!

Чуть впереди из-под широкой сосновой лапы молодой раскидистой крымской красавицы, опустившей свои ветви низко над землёй, неожиданно поднялся огромный чёрный ньюфаундленд и, подойдя к хозяину, сел на свой мохнатый хвост и уставился глазами в лицо человека, как бы спрашивая, зачем позвал.

Пёс был великолепен. Чёрная густая шерсть теперь отливала особым блеском  на солнце, а только что под сосной, создавая видимость тени, была совершенно незаметна. Умные чёрные глаза, казалось, смотрели только на хозяина, но невозможно было поверить, что они не следят за каждым  движением находящихся рядом людей. Мощные передние лапы собаки гиганта упирались в землю, и какое-то шестое чувство непонятным образом подсказывало, что стоит любому человеку поднять руку над хозяином, как она мгновенно будет схвачена широкими сильными челюстями преданного пса. Эксперименты проводить в таких случаях нежелательно.

- Я назвал его Волком, – проговорил Николай Иванович, – так что он в этом смысле единственный в наших лесах, так как настоящие волки с послевоенных лет в Крыму не появлялись. А жизнь он мне действительно прошлой осенью спас. Да и раньше, пожалуй, меня бы прибили без него браконьеры. У нас ведь оружия нет, а браконьер всегда не с ружьём, так с ножом ходит, да в компании с друзьями. Ну а я научил своего Волка всегда в стороне быть и идти за мной. Так что он возникает, когда я скомандую или если ему покажется ситуация опасной. Такое бывает иногда. Браконьер не видит Волка и начинает иногда хорохориться и угрожать мне, а тут вдруг рычание и этакая псина рядом. Фактор неожиданности играет большую роль - я успеваю сориентироваться и либо разоружаю сразу, либо включаю рацию и делаю вид, что мои помощники рядом. А то ведь могут застрелить и собаку и меня.

- А где же ваша рация? – спросил Володя.

- У другого моего помощника. Вон там. – лесник махнул рукой назад в глубь леса.

Настенька и Володя, как по команде, повернулись и только теперь заметили гнедого коня, ноги которого чуть выше копыт были словно одеты в белые носочки, а шелковистая грива буквально засветилась на солнце, когда тот резко качнул головой, отгоняя появившихся уже мух. К седлу была приторочена сумка, из которой торчала антенна рации.

- Ну а всё же можно узнать, как вас спасла собака? – спросила Настенька.

- Случилось это так, – начал лесник. – В сущности, по моей невнимательности. Дело было во время урагана. Ехал я на своём Месяце, – так, оказывается, звали коня – а Волк, как всегда, за нами. Тут вижу, что осину сломало ветром, и она перекрыла ручей. Вода уже пошла другим путём и на дороге целое болото образовалось. Спешился я, значит, и стал дерево оттаскивать да не заметил, что чуть выше старую сосну видимо уже вывернуло из земли, и она еле держалась кроной за соседние деревья, ну а очередным порывом ветра её и понесло на меня. Я как услыхал треск сверху, назад откинулся, а меня и прижало к земле стволом. Тут два момента удачных было. Во-первых, я успел разогнуться, и меня не треснуло по спине. Тогда бы мне точно крышка была. И то хорошо, что сучья сосны в землю упёрлись, и меня не раздавило совсем. Но я упал спиной на землю, и руки оказались среди веток так, что я их никоим образом не мог освободить, чтобы с их помощью попытаться выползти. Ни перевернуться не могу, ни ногами оттолкнуться. Всё вроде целое, а вылезти не удаётся. Такая дурацкая ситуация получилась.

Будь я один, так впору бы и испугаться совсем. Не так часто люди ходят в наших краях. В конце осени грибников не богато. В плохую погоду тем более. Прокукуешь холодной ночью – не скоро оправишься, а то и совсем дуба дашь. Тем более что упал я рядом с ручьём. В жаркую погоду - это хорошо, а в холодную не очень. Журчит возле уха, но радость не доставляет. Скончался бы от жажды у самой воды, вот был бы цирк.

Но это будь я один. А тут ведь и конь есть и собака. Месяц мой, конечно, стоит себе на дороге. Что он сделать может? Да и не понял, наверное, в чём дело. Другое дело Волк. Тот сразу забегал вокруг упавшей сосны. Я, конечно, говорю ему:

- Волчок, сделай что-нибудь. – А сам думаю, что придётся, наверное, посылать его домой. Но захочет ли он оставить хозяина?

Только пока я думаю своё, а Волк мой сам соображает. Эта собака ой как умна. Чувствую – задышал мой пёс над ухом. Ухватил зубами за ворот куртки и потянул.

Должен вам сказать, ребята, не думал я, что до такой степени силён мой друг. Сам не поверил, когда поползло моё тело из-под проклятого ствола. Сантиметрами, сантиметрами, а поползло. Попал я, конечно, в ручей спиной, но уж теперь мог и сам помочь Волку, вытащив руки и отталкиваясь от ствола.

Вымокли мы с моим другом изрядно. Да и подняться мне потом, оказывается, было не очень просто. Так что без Месяца я, пожалуй, тогда до дома не добрался бы. Волк бы мог тащить по земле, но это для обоих было бы мучением. С конём, конечно, проще. Главное было забраться на него, когда всё тело ныло. Но что это по сравнению с усилиями Волка?

Между тем ньфаундленд, будто понимая, что речь идёт о нём, улёгся у ног хозяина, скромно положив голову на лапы.

- Добрейшая собака, между прочим, – заключил рассказ Николай Иванович. –Никого ещё ни разу не укусила, но страх нагоняет и, будьте уверены, не пропустит случай вступиться за меня, если надо. Всё понимает.

- Да, собака у вас замечательная, – восхищённо сказала Настенька и протянула руку к голове Волка, чтобы погладить.

Собака  подняла морду и неожиданно лизнула ладонь девушки, словно давая понять, что бояться не надо. Настенька рассмеялась, отдернув, было руку, но тут же теперь совсем без страха повела рукой по мохнатой голове и шее добродушного великана.

Лес тихо зашумел листвой.

О ТОМ, КАК Я СЛУЖИЛ РАБОТНИКОМ У ТРЯСОГУЗОК

А и вот что я вам скажу, дорогие мои собратья по перу, писатели, то есть те, кто некогда скрипели перьями по бумаге, а нынче катают шариками ручек шариковых по ней же или тюкают пальцами по клавиатуре, выбрасывая буковки на компьютерных экранах. Чем сиднем сидеть в городских стенах, штаны или юбки протирая в погоне за славой и весьма призрачным величием, обратите-ка вы свои стопы, изрядно приуставшие в беготне по не всегда благодарным и приветливым редакциям и, тем более, вышестоящим организациям, за город, поближе к природе-матушке. Уверяю вас, что только там вы обретёте истинную радость душевную, покой и умиротворение сердечные. Там, именно там среди берёз игривых, весело подставляющих тела свои белые взгляду вашему ласковому, среди ив задумчивых, опустивших пряди волос до самой воды речушки быстротечной, как и сама жизнь, среди дубов осанистых да кряжистых, по-стариковски мудрых, среди лугов, неизбывной зеленью охваченных, волнующихся травами сочными да пряными, только там вы поймёте всю тщету ваших помыслов превзойти это величие, миллионы раз описанное, но так и не отражённое во всей своей красе, ибо невозможно познать бесконечное, охватить бескрайнее, объять словесами необъятное, но очень даже возможно и совершенно приятно и восхитительно любоваться этими чудесами в любое время года, а особенно в пору цветения, благоухания и буйства красок.

Что бы вы ни делали там, на природе, чем бы ни занимались, она заманит, увлечёт и окунёт в жизнь прекрасную и удивительную. В подтверждение этих слов расскажу-ка я вам историю свою собственную, а вы уж сами думайте, подходит вам такая жизнь или нет.

Закончил я суматошную деятельность государственного служащего, длительные разъезды по заграницам. Ушёл, наконец, на пенсию и купил дачу неподалеку от Москвы, этак километрах в тридцати от кольцевой дороги, но в замечательном месте, где и лес просто рядом, начинается сразу за калиткой, и река поблизости в пяти минутах хода, и горы тут тебе, да и равнинные местности – всё есть. Отдыхай себе да радуйся. Только отдых этот ещё организовать надо.

Приехали мы с женой на дачу впервые в середине лета. Глядим – домик на пригорок поближе к лесу забрался, по правую руку, если на него смотреть, красавицы вишни распушились, по левую – молодые яблоньки только-только начали наряжаться в зелёные коротенькие платьица, по центру – словно кто кисть с красной краской встряхивал да капли оставил – это клубника зреет, солнечным огнём наливается. А
возле самой ограды с одной стороны пышные кусты красным бисером обсыпаны, значит, красная смородина к себе подзывает, что б вы на чёрную не засматривались, а она рядышком томной чернотой спелых ягод привораживает. Уж я не говорю о малине, разросшейся так, что ни обойти её, ни объехать, чтоб не остановиться и не съесть ягодку-другую, а там  и на десятки счёт можно вести, да кто считает, когда ягоды во рту тают и сладостью душу греют?

Однако, как там прежние хозяева к природе относились, не знаю, но сразу видно было, что не вся земля ласку чувствовала, не вся ухожена была и привечена. Вот мы и взялись за неё в первую очередь. Не стану описывать, что сажали в первое лето, что во второе, а вот, что меня поразило сразу же, о том не могу умолчать. Люблю я, знаете, всякую живность в природе подмечать. Вот и на даче сразу стал ожидать гостей – думаю, может, зайка какой или лисичка пожалуют. Они, конечно, нами тоже заинтересовались, да в гости приходили почему-то в ночное время, когда мы усыплённые заботами дневными, глаз не могли раскрыть ото сна.

Но вот кто не скрывал своего интереса к нам в дневное время, так это трясогузки. Я, было, не сразу обратил на них внимание, но слышу над головой чи-чи-чи да чи-чи-чи. Смотрю, что там? А это трясогузка над беседкой на проводе электролинии сидит, хвостиком потряхивает и мне что-то чивикает. Я был занят вывозом сорняков и покатил тележку к противоположному концу участка. Подъехал и слышу опять над головой чивиканье.
Трясогузка уж здесь, на другом проводе хвостиком потряхивает.

Хочу в самом начале повествования обратить внимание всеведущего читателя на то, что я имею в виду не жёлтую трясогузку с вызывающе жёлтой грудкой и зеленоватой спинкой, которая тоже встречается мне изредка, но не на даче, а при подходе к ней, когда я поднимаюсь по тропе, извивающейся в густой траве полной такого аромата, что дышать хочется. Именно тут жёлтая трясогузка, усевшись на какой-нибудь ближайший к тропе кустик, неприлично открыто красуется своим ярким оперением, но мгновенно улетает, стоит вам только обратить на неё пристальное внимание и попробовать слишком приблизиться. Нет, она не общительна.

Другое дело, белая трясогузка, что живёт у меня на даче. Впрочем, думаю, что в этой части трясогузка со мной не согласиться, прочивикав вполне резонно, что неизвестно ещё, кто у кого живёт. Но об этом рассказ впереди.

Я остановился на том, что моя белая трясогузка следовала за мной, когда я шёл из одного конца участка в другой. Сначала мне показалось, что это случайное совпадение, поэтому я решил проверить. Убеждённый в том, что птица не полетит за мною, я направился специально от калитки к беседке. И что же? Слышу и вижу над собой интеллигентную птаху в удивительно красивом чёрно-белом наряде. Головка словно в чёрной шапочке, а грудка и горло от самого клюва покрыты чёрной манишкой. Зато лоб и щёки совершенно белые, что позволяет чёрным глазёнкам резко выделяться на белом фоне и особенно остро воспринимать их живой заинтересованный взгляд.

Уверяю вас, трясогузка выглядит очень интеллигентно, почти как иной человек в строгом фрачном костюме. И хоть у маленькой птички весьма острый клюв, она не кажется сколько-нибудь злой и опасной, как, например, полярная крачка, которая своим острым, как шило клювом и сердитыми глазами в сопровождении громкого резкого крика в состоянии напугать кого угодно, особенно в момент её пикирующего полёта, который может весьма вероятно закончиться ударом клюва по голове, когда вы и поймёте по-настоящему, что кричала птица не ради того только, чтобы вас напугать, а в порядке предупреждения об атаке.  

У белой трясогузки никакой агрессии, однако, как я впоследствии убедился, она далеко не из робкого десятка. Смелость некоторых птиц меня вообще давно удивляет. Нет, не воронье нахальство, а совершенно другая смелость. Помню один эпизод, в котором проявилась поразительная храбрость птицы, о которой прежде мне доводилось только читать, а увидеть собственными глазами посчастливилось лишь однажды.

Я тогда жил в пригороде Ялты – Ливадии, именно там, где некогда проживал русский царь. Замечу на всякий случай, что его семья селилась во дворце, а меня поселили в одном из домов дворцового комплекса, в котором в царское время жил обслуживающий персонал. Но, может, слуги эти были не самые маленькие по значимости, если дом этот был сложен на века из крупных кусков прочного диорита. Да дело не в этом.

Я к тому это поясняю, что дом наш примыкал вплотную к чудному ливадийскому парку, подходящему непосредственно к лесу и, я бы сказал, смыкающемуся с ним. Этим фактом всё и объяснялось.

Как-то услышал я за окном необычно тревожные голоса птиц. Выглядываю. А у нас перед окном рос высоченный тополь. На самом верху в дупле синицы устроили гнездо. Уже подрастал первый выводок, и каждый день можно было слышать голоса птенцов, требующих корма от родителей. Вот и в этот момент их писки доносились до меня довольно явственно, однако не это привлекло моё внимание. Тревожными были голоса взрослых птиц. И тут я увидел внизу, почти от самой земли по стволу тополя поднимается куница. Кого угодно я мог ожидать, но не этого довольно редкого зверя в пределах посёлка. Тогда-то я и почувствовал настоящую близость леса.

Куница неторопливо, но очень легко перемещалась вверх, и трудно было поверить, что ей что-то сможет помешать добраться до дупла, из которого предательски громко доносились голоса птенцов. Но над головой куницы пронеслась птица. Это была синица-мать. Однако ни громкий крик, ни близкие взмахи крыльев не оказали ни малейшего влияния на хищного зверька, неуклонно стремящегося к своей близкой добыче.

Красивое гибкое тело хищницы, покрытое блестящим светло-коричневым мехом, находилось по уровню уже выше сарайчика, крыша которого пряталась под кроной огромной старой сливы. Синица, безуспешно совершавшая пролёты над самой головой куницы, вдруг села на ветку сливы буквально под носом у зверька. Куница не удержалась и попыталась схватить зубами наглую птицу, но та успела каким-то чудом ускользнуть. Куница продолжила подъём.

До желанного дупла оставались считанные метры. Но большое яркое жёлтое брюшко синицы кажется зверьку тоже привлекательным, тем более что оно опять совсем рядом, прямо перед глазами. Стоит сделать лишь небольшой прыжок и обед в лапах. А птица кажется совсем уставшей. И куница прыгает на сливу.

Но ах, какая неудача – синица успела вспорхнуть, хотя тут же села и опять совсем близко, ну вот же у самого носа. Ещё прыжок, и опять неудача – синица взлетела, но, может быть, в последний раз, потому что опять упала на ветку рядом. Куница делает огромный прыжок. Ветка сливы пригибается под тяжестью тела, а птица перепорхнула на соседний каштан. Погоня началась. Куницу охватила страсть охоты и жгучее желание добычи.

Я в изумлении наблюдал, как смелая птица, казавшаяся такой беспомощной на сливе, выскальзывавшей буквально из пасти хищника, теперь легко перелетала с ветки на ветку, увлекая всё дальше и дальше стремительно несущуюся за нею куницу.

Глупый зверь не уловил хитрости смелой птицы, готовой ценой своей собственной жизни  спасти            маленьких беззащитных птенцов. Не всяк человек так сможет.

К слову сказать, случился у меня однажды разговор с женщиной немолодой. Она уверяла меня, что ни в каком случае, и ни при каких обстоятельствах не будет обращаться в милицию за помощью, так как доносительство не в её характере. Я возразил, говоря, что доносительство доносительству рознь. Одно дело доносить на кого-то ради собственной выгоды и совсем другое, когда речь идёт о спасении чьей-то жизни. Она не соглашалась, и я предложил ей ситуацию вполне жизненную, когда, к примеру, моя собеседница оказывается на перекрёстке улиц и видит,  как в конце одной улицы преступники грабят или даже убивают человека. Сама женщина ничем помочь не может, между тем, на другой улице она видит милиционера. Спрашиваю, скажет ли она блюстителю порядка о грабителях. Она ответила, что не обратится за помощью к милиционеру.

Я усложнил задачу, предположив, что в подобной же ситуации  она видит, как кто-то собирается взорвать дом и это преступление женщина может предотвратить, обратившись немедленно в милицию. Ответ, к моему изумлению, был опять отрицательным.

Тогда я задал совершенно сложную задачу для матери, а женщина была ею. Я сказал, что в доме, который собираются взорвать находится её ребёнок, и только милиция в состоянии предотвратить несчастье. В это трудно мне было поверить, но в ответ прозвучала фраза: "От судьбы не уйдёшь".

Так вот мне кажется, что синица, спасавшая своих птенцов, рискуя своей жизнью, к счастью, жила по их природному инстинкту, не имея разума моей собеседницы.

Но я отвлёкся и прошу простить. Мы ведь о другом совсем. Вернёмся к даче. Мне-то думалось, что она принадлежит мне, но вскоре я понял, что настоящими хозяевами на ней являются две трясогузки. Во-первых, они поселились под стрехой крыши дома раньше, чем я приобрёл эту дачу у прежних хозяев. Во-вторых, они появлялись на грядках и дорожках, когда хотели. А после одной удивительной картинки, свидетелями которой
были в этот раз мы с женой, нам пришлось решительно зауважать трясогузок и признать в них хозяев.

Случилось это, правда, после целого ряда других маленьких происшествий. Первое время нам приходилось выполнять на даче очень много физической работы. Дело в том, что большая часть земли заросла сорной травой так, что даже культиватор "Крот" был не в состоянии справиться со вспашкой твёрдого, цепко схваченного растениями земляного покрова. Приходилось браться сначала за лопату, перекапывать тот или иной кусок земли, удаляя корни одуванчиков и прочей нечисти.

Трясогузки внимательно следили за этим процессом и время от времени слетали вниз на перекопанный участок, но довольно далеко от меня. И всё же было приятно заметить, что им нравится наша работа. Я копаю, вожу на тележке песок, затем удобряю навозом, а жена всё это обрабатывает участок цапкой и граблями, после чего делает грядки и сажает то ли морковь, то ли редиску, свёклу, кабачки и прочие овощи, сдабривая одних суперфосфатом, других нитрофоской и другими полезными удобрениями, рекомендуемыми умными книжками.  Завершается всё поливом. Но это только на бумаге так быстро. На самом же деле каждый овощ требует, свих сроков посадки, своей агротехники, и, конечно, много сил и времени.

Однако работа на воздухе доставляет ни с чем не сравнимое наслаждение. Это вам не бумагами шуршать на столе. Хоть и не лёгок физический труд на земле, а душу радует. Ведь очень хочется, чтобы то, во что ты столько сил вкладываешь, вдруг потом выглянуло зелёными росточками из-под земли и потянулось к солнцу, веселя глаз нежной зеленью.

За непрерывной работой, когда нужно успеть к сроку и вскопать, и посадить, и от холода ночного плёнкой укрыть, забывали иногда о наших трясогузках, да только они о нас помнили всегда и держали нас в поле зрения постоянно.

Я по своей московской писательской привычке за рабочий стол садился и здесь на даче поздним вечером, если заполночь можно так назвать. В городе-то я обычно днём по организационным делам всяким бегаю, а писать сажусь, когда никто ни разговорами по телефону, ни другими способами не отвлекает. Так и на даче повелось, поэтому и просыпался, естественно, поздно. К жаворонкам, в этом смысле, никогда не относился, всё больше к совам.

А спать нам, между прочим, нравится наверху в мансарде. Окна там большие, воздуха свежего много, в мае ночью соловьиные трели хорошо там слышны. Одно плохо – комары заедают. Но мы к ним привыкли в путешествиях по Африке и Азии. Привыкли не к их укусам, а к борьбе с ними с помощью москитных сеток, то есть без этой защиты спать не ложились. Так и здесь. Развесили над кроватью зеленоватый полог из сетки и спим себе. Жена, в отличие от меня, как раз жаворонок и потому поднимается обычно ранним утром.

Вот в один из таких дней, когда жена уже бегала по грядкам, выдёргивая то там, то тут сорняки, а я ещё спал, донеслось до моего сонного слуха знакомое чивиканье. В первое мгновение мне показалось, что во сне птица ко мне прилетела, но уж очень явственно слышался голос. Открываю глаза и вижу перед собой на платяном шкафу сидящую трясогузку.

Заметила она, что я глаза открыл и снова: "чивик-чивик!" будто хочет сказать: "Чего спишь? Поздно уже. А ну поднимайся и за работу".

Ну, братцы, я опешил. Бывало, конечно, и раньше, что в комнату ко мне птицы залетали, но то было в других местах, и залетевшая птаха обычно начинала метаться по комнате в поисках выхода. Думал я, так будет и теперь. Лежу неподвижно, чтобы не испугать нашу трясогузку, а сам прикидываю, как она могла залететь и сможет ли сама вылететь. Окна у нас всю ночь открыты, но занавешены шторами. Стало быть, птица юркнула между шторой и стеной. Ладно, придётся, думаю, встать и отдёрнуть штору, а то сложно будет пернатой выбраться. Да только вижу я, что трясогузку ситуация никак не волнует. Сидит себе на шкафу, на меня смотрит и чивикает, вроде как продолжает будить, боясь, что опять засну. Со мною так бывает. Но я всё же выбираюсь из-под сетки и иду к окну, что ближе к шкафу. Трясогузка не заметалась, а спокойно перелетела к моей кровати и устроилась на москитной сетке.

Я отдёргиваю штору, становлюсь рядом со шкафом и замираю неподвижно, чтобы не пугать птицу своими лишними движениями. А она и не боится. Сидит себе, глазёнками на меня уставилась и "чивик-чивик!" Что, мол, стоишь? Иди, работай.

Ну, постоял я так минут пять и решил: "Действительно, чего я волнуюсь? Она этот дом лучше меня знает. Живёт в своём гнезде как раз над окном", и пошёл себе, спустился на первый этаж да и в сад, а трясогузка уж там летает. Жена заметила, как она из окна выпорхнула и догадалась, что красавица наша будить меня летала. И то правда – солнце давно вышло, пришло наше время завтракать и за работу приниматься.

Возможно, именно с этого времени у нас установились особенно дружеские отношения с трясогузками. Когда ни появишься на огороде с лопатой, цапкой или лейкой, наши хозяева тут как тут. Вывожу я своего "Крота", то есть культиватор, а не маленького ушастика, что в земле живёт, и дёргаю за шнур, запускаю. Машина в сердцах взревёт и начинает грызть землю лемехами. Это я участок под картошку готовлю. Вот, думаю, трясогузка сейчас испугается и улетит. Какое там? Она прыг-прыг, и стоит мне остановиться на минутку – хвостик птички уже на комке земли у самого грозного лемеха подрагивает, а клювик то вправо, то влево ныряет, что-то себе находит.

Начинаю копать землю лопатой, хочу сорняки отбросить в сторону и смотрю, чтоб в трясогузку не попасть, потому что она совсем рядом со мной скачет и чивикает будто голосом моей жены сказать хочет: "Ну, чего останавливаешься? Только начал ведь. А устал, так пойди в беседку отдохни от солнечного жара". "Да я, – говорю, – не устал вовсе" и продолжаю врезаться в мягкую от прошедшего дождя землю. Трясогузка буквально по пятам за мной следует, изредка лишь отлетая наверх. Заберётся там под шифер, поговорит со своей подругой, которая в это время птенцов ожидает, и назад ко мне летит.

Тогда-то мы и начали понимать, что работаем для трясогузок на их родовом участке, помогаем им корм добывать. Так как вырастет что у нас или не вырастет, всегда под вопросом, который погода решает, зато трясогузок точно накормим. Потому они и прилетают каждый год к своему дому и устраиваются на том же самом излюбленном месте над нашим окном под крышей. И уж тут никто им помешать не может: ни заяц, который только внизу капусту нашу ворует, ни даже белка, прижившаяся на той же крыше, но с другой стороны дома.

И это надо видеть, как гордо вышагивают трясогузки по своей территории, никого надолго сюда не пуская. Бывает, конечно, залетит одна-другая мелкая птаха, клюнет скоренько мошку или жучка какого, и тут же улетает в лес. Сюда и большая сорока заглядывает. Посидит на заборе, покричит на проходящего мимо чёрного кота и порой вдогонку за ним улетает. Трясогузки тоже не сидят сиднем на одном месте – прогуливаются то в лес, то к маленькой речушке, что поблизости пробегает, но обязательно спешат назад к своему дому, который порой и отстаивать приходится.

Стоим однажды мы с женой возле беседки. Тут у нас петрушка, лук, редиска да морковь ровными грядочками красуются. А по дорожке трясогузка вышагивает. Вдруг –фр-р-р – какая-то непонятная для нас птица раза в два крупнее нашей трясогузки слетела сверху, крылья растопырила и трепещет ими прямо перед трясогузкой, стараясь её напугать. Разгадать, что за птица мы не разгадали, уж очень неожиданным был налёт. А мне она  в этот момент напомнила морского ерша, расставившего грозно плавники, чтобы уколоть ими противника.

Страшной показалась птица, но вот что удивительно. Трясогузка, хоть и мала птаха, но то ли чувствовала, что мы рядом, то ли знала, что дома и родные стены помогают, а только ничуть виду не подала, что испугалась. Повернулась к налётчице и спокойно так шажок вперёд сделала. Клювик-то остренький, сама вся гладенькая, аккуратненькая против взъерошенного противника, зависшего в воздухе. Ну, тот и отлетел, да не совсем, а что бы сделать круг и снова напасть.

Если бы были у трясогузки уши, я бы сказал, что она и ухом не повела на второй налёт. Так же невозмутимо сделала ещё шажок вперёд, и как ни трепетали устрашающе крылья обидчика, а пришлось опять улетать. Но бой не закончен. Пошла неуёмная птица на третий заход. "Фр-р-р, фр-р-р", – шумят крылья, распущенные парусами, да что уж там, никто их не боится. Трясогузка даже не покачнулась, ни шагу назад не отступила, вперёд и только. Так обидчик и улетел ни с чем.

А мы стояли, как зачарованные, глядя на нашу прекрасную смелую трясогузку. Честное слово, на такого хозяина и работать приятно. А вы говорите в городе лучше. Нет – только на природе.

ВСЯ ЖИЗНЬ ПОД ПРИЦЕЛОМ

ИЛИ СУДЬБА-ЗЛОДЕЙКА

1.

Нет, конечно, не вся жизнь. Ведь, когда она родилась в маленькой казачьей станице Краснодарского края, где солнце так щедро раздавало свои лучи земле, что та в ответ рожала богатые урожаями хлеба, золотисто колосящиеся безбрежным океаном по всей округе, где к далёким берегам подступали могучие волны моря Чёрного, хотя на самом деле оно голубело в ярких отражениях голубого неба, а здесь в станице пробегала лишь маленькая речушка да радовал глаза кудрявый весь в лиственных завитушках лес полный грибов, которые, чтобы их искать, не надо было опускать низко голову, заглядывая под каждый кусточек, а достаточно посмотреть поверх широких пространств между деревьями и заметить вдалеке широкую со сковороду шляпку и счастливо бежать к находке, предвкушая вкусную жаровку, так вот тогда это была ещё не настоящая жизнь, правда, полная детского веселья и неожиданных совершенно новых ощущений, а только лишь вступление в неё без сознания того, что она тебе принесёт эта самая жизнь, какой шаг нужно сделать в неё, чтобы не оступиться, не упасть, не сломаться на крутых жизненных поворотах.

Мать – простая русская женщина – как и все колхозницы, выполняла любые работы, выпадавшие на долю труженика развивающегося хлеборобного края: и снопы вязала в поле, и за скотиной ухаживала, и птиц растила вместе со своими двумя птенцами погодками дочерью и сыном, время на которых выкраивалось мало. Но для того и существовал в колхозе детский сад, взявший на себя часть забот по взращиванию молодого поколения, так что тут всё было в порядке – дети росли под присмотром, не особенно докучая в дневное время своим рождением ни матери, занятой полевыми делами, ни отцу комбайнёру в сезон сбора урожая и строителю в другие дни.

Кто знает, кем бы дети выросли на благодатной краснодарской земле среди буйных яблоневых садов и стройных рядов виноградников, стали ли бы дочь казачкой, а сын казаком, но лет этак через шесть потянуло родителей к перемене мест, захотелось стать чем-то вроде городских жителей. Благо под Сталинградом объявили о строительстве нового городка Волжский. Вот туда на стройку и поехали, продав свой станичный дом и приобретя в тогда ещё строившемся посёлке квартиру.

Тут героиня нашего рассказа Тамара и пошла в школу. Но то ли из-за деревенской привычки к жизни на природе, то ли благодаря своенравному характеру, развившемуся с самого рождения, то ли почему ещё, но усидчивая учёба за партой, кропотливое постижение школьных наук ей не пришлись по душе, и училась она, можно сказать, спустя рукава, то есть неважно. Всего два предмета изо всех она выделяла.

Девочка выдалась рослой, спортивного телосложения и занятия физкультурой её увлекали, какими бы они ни были. Бег, прыжки в длину, волейбол и баскетбол, гимнастика – всё её радовало, во всём она успевала и получала пятёрки. И ещё почему-то ей понравился в старших классах английский язык. Учительница восхищённо ставила Тамаре только отличные оценки. И потому лишь с помощью этих двух пятёрок по физкультуре и английскому языку средний бал аттестата зрелости получился целых три с половиной, так как по остальным предметам успеваемость выглядела аховой. Не раз девочку прорабатывали за плохую учёбу и на пионерском собрании, и на комсомольском, но безрезультатно. Учёба не шла в голову.

Естественно, что с таким аттестатом зрелости, думать о поступлении в институт, да ещё иностранных языков, куда очень бы хотелось, было немыслимо.

2.

Пётр Николаевич убелённый сединой журналист приехал в ялтинский санаторий "Ливадия" не по служебной обязанности, а в порядке лечебной профилактики, укрепить сердчишко и подышать целебным воздухом Южного берега Крыма. Рассказ женщины, назвавшейся Тамарой, он слушал с большим вниманием, когда она, узнав, что сосед по столику в столовой журналист, неожиданно предложила ему послушать историю её жизни.

Познакомились они весьма случайно здесь же в санатории, когда он сидел на скамейке возле клуба-столовой в тени подпорной стены, увитой плющом, установленной ещё в прошлом веке и сделанной из местного камня диорита.

Август в Ялте выдался жарким, так что тень спасала от нещадно жаривших всё на свете солнечных лучей, но лишь чуть-чуть смягчая общую жару. В кроне гигантских платанов, или же в густой листве кизильника, а, может, на ветках разлапистых деревьев инжира с ещё зелёными ягодами засели цикады, напоминающие собой больших мух, и, видимо, борясь с жарой, непрерывно трепещут прозрачными крылышками, издавая при этом несмолкаемый звон. Никаких птиц, коих в старинном парке Ливадии   несомненно великое множество, в такое пекло, когда каждая клеточка организма старается запечататься от высокой температуры, не услышишь. Все стараются экономить энергию. 

В такую именно пору откуда-то сверху по дороге направилась непосредственно к Петру Николаевичу высокая женская фигурка, тянущая за собой за длинную ручку, по-видимому, тяжёлый чемодан на колёсиках.

- Вы не знаете, где здесь санаторий Ливадия? – спросила она с оттенком отчаяния в голосе. – Я приехала на маршрутке. Водитель остановил возле какой-то лестницы и сказал, что это Ливадия. Я с чемоданом тащусь по ступенькам, а дальше куда?

Пётр Николаевич явственно усмехнувшись, сказал:

- Вы в Ливадии. Здесь много корпусов. Вам что надо, девушка?

По внешнему виду женщины сидящему на скамейке показалось, что ей лет сорок, но из учтивости он назвал её девушкой. "Немного взбалмошная", подумал он, глядя на её возмущённое выражение лица.

- Да, мне устроиться в санаторий по путёвке.

- Так это вам нужно в отдел регистрации сначала. Там всё оформят и выдадут санаторно-курортную книжку, укажут корпус.

- Корпус я знаю – десятый. А где регистрация?

Пётр Николаевич поднялся со скамейки:

- Пойдёмте я вас провожу. Десятый корпус совсем рядом. Там вы оставите свой чемодан в вестибюле и пойдёте в регистратуру. Она в ста метрах от корпуса.

Путь был короткий, но дама успела обрушить целую серию недовольств Ялтой, в которой, как ей показалось, всех только и заботит, как побольше сорвать денег с приезжих, никто ничего толком не объясняет. На вопрос, как проехать в Ливадию, все только машут рукой, мол, идите туда, а конкретно никто показать не хочет, и водитель маршрутки махнул рукой, сказав: "Идите туда".

Рассмеявшись, Пётр Николаевич, спокойно возразил:

- У маршрутки свой маршрут. Он вас довёз до тропы к санаторию и поехал дальше. А приедь вы в сам посёлок Ливадия, вам пришлось бы тащить свой чемодан ещё дальше. Да вы не волнуйтесь так. Дышите особым воздухом. Отдыхайте.

- Воздух, как воздух, – буркнула дама. – Я в Керчи бываю каждый год. Там тоже парк есть и воздух.

- Ну, не такой, как здесь. Это уж мне поверьте.

Между тем подошли к корпусу, на котором красовалась цифра десять. Оставив у дежурной чемодан, на который она почти не обратила никакого внимания, кивнув просто головой: "Оставляйте, никто его не заберёт", они вышли и направились в сторону регистратуры, когда дама вдруг вспомнила, что у неё в чемодане осталась путёвка и курортная медицинская карта.

Удивившись неорганизованности спутницы, Пётр Николаевич в сердцах произнёс:

- Ну, что ж вы так? Без этих документов вам в регистратуре делать нечего. Возвращайтесь, а мне, к сожалению, пора идти на мою встречу. Я еду на экскурсию.

- Да спасибо вам, – ответила женщина, поворачивая в обратную сторону. – Я теперь сама найду.

- Тут и искать нечего. Вон там регистратура, – и он указал рукой на невысокое неказистое здание, примыкающее к большому красивому старинной постройки дому с лепными украшениями на фасаде.

Однако знакомством это назвать было трудно, поскольку расстались два человека без особых мыслей на повторную встречу и, не назвав друг другу своих имён. Пётр Николаевич отправился в экскурсионную поездку по подвесной канатной дороге на знаменитую вершину Крымских гор Ай-Петри, увидел в первую очередь хозяйничанье бульдозеров по сносу торговых точек и подъёмные краны, готовящиеся строить что-то новое, познакомился с пещерой "Ялтинская" с кажущимися монументальными сталактитами и сталагмитами, полюбовался со смотровой вершины захватывающими дух видами, как нарисованной на картинке, далёкой Ялты и тянущихся по всему побережью посёлков, которые своими белыми кубиками домов казались игрушками, разбросанными на зелёном ковре, что охватил широким полукругом ярко-синее зеркало моря, отражающее своей гладью солнце ровным сияющим светом, не смотря на бушующие волны, ни коим образом не видимые отсюда, с высоты тысячи двухсот метров.

На следующий день, вернее, утром после завтрака и прохождения нескольких лечебных процедур, придя на санаторный пляж, переодевшись для купания и уже направившись к морю, Пётр Николаевич неожиданно был остановлен женским голосом:

- Здравствуйте! Это вы вчера провожали меня к десятому корпусу? Я вас сразу узнала. Меня зовут Тамара.

Ладная стройная фигурка женщины с продолговатым лицом, напоминающим то ли прямым крупноватым носом, то ли немного выпуклыми глазами восточный тип, была с ног до головы загорелой, и думалось бы, что она вся такого смуглого цвета, если бы кое-где под бюстгальтером в промежутке между невысоких грудей не просматривалась чётко белизна кожи. Светлые немного с рыжиной волосы были схвачены резиновой лентой хохолком на макушке, что делало незнакомку ещё выше.

- Здравствуйте! – с готовностью ответил Пётр Николаевич и рука автоматически потянулась к голове пригладить редеющую причёску. – Да, это я встретился вам вчера. Как вы устроились? Всё в порядке? Были уже у терапевта? Процедуры назначили?

Но на радостные вопросы в ожидании положительного ответа вдруг послышалось то же разочарование, что и в их первом разговоре:

- Устроилась, а только думаю, не уехать ли мне? Люди здесь все какие-то равнодушные. Никому я не нужна. Так, исполняют свои обязанности, даже не улыбнутся. У врача была, он назначил три процедуры: массаж, ванну и лазерную терапию. А в интернете я читала, что тут полно услуг. Я лечиться приехала. Все равнодушные, – повторила она.

- А я ведь вам улыбнулся.

- Вот только вы не махнули рукой, а проводили до самого корпуса. Спасибо! Вы хороший человек.

- Ну да, хороших людей вообще-то больше, чем плохих. И санаторий этот неплохой. Главный лечебный фактор здесь климат. Воспринимайте всё спокойней. Даже то, что сейчас море штормит, может вызвать недовольство, а можно получать от этого наслаждение. Смотрите, как играют волны, как они мощно бьются о волнорезы и катят дальше, набрасываясь на берег, как будто кусая его своими бурунами и облизывая шипящей пеной. И сколько радости они доставляют купающимся взрослым и детям тем, что они могут оказываться сильнее волны, могут подставить свои тела под падающую воду, могут скакать через буруны или плыть в них и утопать, хохоча, в море пены.

- Вы случайно не пишете стихи?

- Пишу. Правда, не случайно, а по вдохновению. Я писатель и журналист.

- Как интересно. А как вас звать?

Только теперь вблизи грохочущего моря, стоя под крутыми лучами жгучего крымского солнца, они наконец-то познакомились. Выяснилось, что Тамара подрабатывает иногда санитаркой частным порядком. У Петра Николаевича при этом мелькнуло в голове «санитарка звать Тамарка», но он не стал этого говорить, боясь обидеть, но поинтересовался, что она имеет в виду под словом «подрабатываю».

- А то, что я уже на пенсии и позволяю себе иногда работать, чтобы поехать на пару, а то и больше, месяцев отдохнуть.

- Как на пенсии? – изумился писатель и журналист.

- Да. Мне уже пятьдесят семь лет. А вы что думали?

- Во всяком случае, не пятьдесят, а гораздо меньше.

- Ну, спасибо за комплимент.

Чуть позже, когда они по ступенчатой тропке (Пётр Николаевич любил ходить пешком, а не пользоваться лифтом, и Тамара согласилась один раз сопроводить его по семистам с лишним ступенькам) поднялись к санаторным корпусам, выяснилось также, что новую знакомую поселили не только в том же десятом корпусе, но даже совсем рядом в номере на третьем этаже, а когда пришли в столовую на обед (завтрак Тамара проспала), то старший официант определил место дамы за столиком Петра Николаевича. И именно за этим обедом и началось настоящее знакомство журналиста с его новой, как он про себя подумал, героиней.

Они сидели за столиком одни. Пётр Николаевич отеческим тоном увещевал собеседницу:

- Понимаете, Тамара, вы почему-то всё время выражаете недовольство. Даже когда мы с вами поднимались по тропе от пляжа, вам не понравилось, что кусты не подстрижены, кругом лежит листва и валяются поломанные сучья деревьев. Но ведь это на самом деле лес, и он своею природной дикостью, нетронутостью представляет значительно больший интерес, чем аккуратно выстриженные газоны, которые очень красивы, но вокруг царского дворца и у санаторных зданий. Нужно уметь относиться к жизни терпимее, а не ругать всё подряд. Тогда приятнее будет жить.

И неожиданно для Петра Николаевича Тамара возразила:

- Вы же ничего обо мне не знаете. Почему я такая? Как я живу? Хотите, я расскажу вам свою историю? Я ведь, можно сказать, всю свою сознательную жизнь живу, как под прицелом. Мне кажется, что в меня целят всё время из пистолета. Вы не представляете себе, что это такое.

Тогда-то и начался рассказ.

3.

Как ни хотелось в институт, но с тройками в аттестате зрелости да при огромных конкурсах надежд поступить не было совсем, но специальность приобретать надо было. Вот и пошла учиться, куда полегче, в ПТУ, где готовили официантов на пассажирские суда. Проплавала два года по разным странам. Молодая, красивая, любовь-то все хотели, да моряки все женатые, замуж никто не звал. Вернулась в свой городок с деньгами и опять же устроилась официанткой в ресторан. Знакомых, конечно, прибавилось. Появились  и ухажёры. Тогда ещё опасности не чувствовала, но она уже мерцала поблизости: отказывала многим, но не все спокойно отскакивали.

Однажды прямо на квартиру пришёл с бутылкой шампанского и с цветами молодой, весь цветущий и благоухающий ароматом любви парень. Назвался Анатолием. Да в маленьком городке все почти друг друга знали. Высок, хорошо сложен, небольшая бородка, видимо, только-только появилась, волосы на голове бобриком, взгляд острый, быстрый, всё схватывающий. Сказал, что давно засматривается на Тамару и без всякого смущения попросил руки дочери у родителей. Тогда это предложение было воспринято как шутка. Никто не мог предположить его серьёзного продолжения. У Тамары в то время уже был другой жених – Сергей, серьёзный солидный парень из не бедной семьи, суливший хорошие перспективы. Анатолий, разумеется, об этом знал и потому поспешил со своей просьбой к Тамаре, надеясь отбить невесту. Но не получилось, и о нём вскоре забыли.

Тем временем перебиравшая женихов официантка вышла-таки за Сергея, имевшего и свою машину, и начальствующую должность в конторе. В качестве приданного его родители подарили молодым квартиру в недавно построенном доме (городок рос не по дням, а по часам), молодые начали приобретать мебель, обустраиваться потихоньку. Да вот беда – Тамара сразу забеременела. Казалось бы, что плохого, но, как это часто бывает в иных семьях, муж с ростом живота у жены постепенно терял к ней интерес и, как начинала подозревать Тамара, стал похаживать к другой женщине. Сославшись на большую занятость по работе и невозможностью постоянно следить за состоянием жены, которая была уже на восьмом месяце беременности, Сергей предложил на всякий случай перебраться ей жить временно на квартиру его матери, чтобы там, в случае необходимости, могли сразу вызвать неотложку.  Скрепя сердце, она согласилась. Но неожиданно всплыла странная история.

Дело в том, что во время свадьбы помимо разнообразных подарков, вручавшихся под поцелуи влюблённых, родители жениха преподнесли и конверт с деньгами. Эти свадебные деньги муж к удивлению жены оказавшимся, как ей показалось, жадным человеком, решил не расходовать попусту, а спрятать до времени на будущие более нужные мероприятия. Когда же начались сборы для переезда, Сергей перед самым выездом вдруг спросил об этих свадебных деньгах, то есть где они. Тамара, ничтоже сумняшеся, ответила, что не знает о них. Он сказал, что спрятал их в постель. Она призналась, что перебирала постель, но ничего не видела и, возможно, вытряхнула в окно, когда трясла простыни. Разъярённый муж, готовый убить за пропавшие деньги, не поверил, повёз Тамару к своими родителям, но у дома попросил её не выходить из машины. Вернувшись, сообщил, что его мать отказывается принять воровку в дом, и отвёз виновную, по его мнению, девушку к её собственным родителям.

В отчаянии Тамара обещала вернуть всю сумму, легко заработав её в ресторане на чаевых, на что Сергей ответил:

- Тогда бы у нас было вдвое больше денег.

На том они и расстались, и оказалось навсегда. Будущая мама, попав в роддом, всё надеялась, что муж поймёт её, придёт взять родившегося сына, полюбит его и всё снова будет хорошо. Однако так не случилось. Из рук медсестры ребёнка принимал свёкор, который захотел увидеть внука, а муж не появился ни до рождения, ни после.

Не желая оставаться брошенной женой в городке, где всякое могло случиться от мстительного и жадного мужа, Тамара после официального развода, идёт в военкомат и уезжает с малышом работать официанткой в воинскую часть в Чехословакию. Там ей было спокойней. За три года пребывания в стране освоила самостоятельно чешский язык так, что свободно говорила и понимала чехов.

4.

  В этот раз Пётр Николаевич не поехал на одну из многочисленных предлагаемых в санатории экскурсий, а вышел после обеда на нижнюю дорогу, идущую вдоль посёлка Ливадия, и сел на автобус в Симеиз. В этом крайнем городке крымского Южнобережья ему уже доводилось бывать раньше, но он прочитал в интернете о необычном висячем мосте, проложенным или подвешенным недавно между скалой Дивой и береговой частью горы Кошка, и решил познакомиться с этим новым чудом. А оно заключалось в том, что для желающих получить дозу адреналина в крови и проверить себя на выносливость к страху за определённую пока в триста рублей плату человеку предлагалось пройти, ступая с дощечки на дощечку по раскачивающемуся из стороны в сторону длинному мосточку к скале, отстоящей от его начала более, чем на девяносто метров. И путь для бесстрашных путников пролегает на высоте около тридцати с лишним метров над морем отнюдь не мелким.

Всё это Пётр Николаевич увидел, облачаясь перед началом страстно желаемого перехода, в специальную страховочную ременную оплётку. Послушно исполнил команду спасателя:

- Проденьте в петлю левую ногу. Теперь в другую – правую.

Петли прочно затягиваются, пристёгиваются к поясу, а уже к нему наглухо защёлкивается страховочный трос, соединённый прочным кольцом с тросом, идущим над головой. Только после этого можно идти. Далеко внизу бушует штормящее море. Волны кажутся отсюда маленькими, но ветер довольно сильный и раскачивает мостик порывами. Оступиться между планками под ногами проще простого, если не держаться за боковые леера. И сорваться вниз никакой сложности не составляет, однако для того и проходит за твоей спиной страховочный трос, чтобы ты не полетел далеко, даже возникни на то желание. Пётр Николаевич падать не хочет, но очутившись на самой середине моста и глядя на нерадостно бушующее под ним море, вдруг вспомнил рассказ Тамары и представил себе её судьбу, вот так же качающуюся над волнами жизни, но без страховки, каждую минуту готовую сорваться в пропасть и раствориться в небытие.

5.

Прилетев домой в очередной отпуск из Чехословакии, Тамара опять встретилась с неожиданностью. Чуть ли не в первый же день приезда, когда они с мамой весело укладывали сынишку спать, в дверь позвонили. Её открыл отец. С трудом они узнали в пришельце с цветами и бутылкой шампанского в руках старого знакомца Анатолия. Волосы на голове уже были не бобриком, а приглаженные, и бородка стала погуще. Узнав о приезде своей бывшей возлюбленной, он снова пришёл сделать ей предложение.

Если бы, если бы, если бы… Но кто знает наверняка, что ждёт нас впереди? Кто может подсказать, когда следует остановиться, когда оглянуться назад, когда смело шагнуть в будущее? Ни Тамара, ни родители не могли ничего знать, что их ожидает, и потому они с радостью встретили молодого человека, долго говорили о его работе снабженца, о возможном росте, о карьере в непростое перестроечное время. И так он всем на этот раз понравился, что претендент на руку девушки тут же остался в доме отцом малышу и мужем дочери.

В стране начиналась свобода предпринимательства. Агенты снабжения превращались в менеджеров. У Тамары были деньги, заработанные за границей. Они помогли в некоторой степени Анатолию расти по служебной лестнице. Деньги стали решать всё. Ставший новым мужем энергичный парень бил без промаха и вскоре организовал и возглавил дочернюю фирму по оборудованию в Москве. В столице купили квартиру. Тамара бросила работу официантки, заняв место секретарши генерального директора. Хотя, пожалуй, секретаршей её назвать было трудно, ибо секретари исполняли другие обязанности, а жена генерального директора исполняла роль хозяйки – накрывала на стол во время совещаний, приносила чай, кофе, словом, опять же была официанткой и никогда не слушала, о чём сыр-бор в кабинете. Но кое-что ей всё же приходилось знать, особенно, когда это влияло на их совместную жизнь, когда вдруг ни с того ни с сего Анатолий снимал новую квартиру в другом районе Москвы, и они с сыном срочно туда перебирались.

Такие переезды всё учащались. Похоже было, что они от кого-то скрываются. Однажды муж проговорился, что один из руководящих членов компании сливает информацию чеченской мафии. Намекнул, что придётся с ним расстаться. С ужасом Тамара поняла, что расстаться означает убийство. На улице шёл печально знаменитый девяносто третий год – пик передела собственности, когда лозунгом предпринимателей было – бери, сколько можешь и сколько унесёшь. Она робко намекнула: «Может не надо убивать?» Но решение было принято – бизнес беспощаден. И как-то муж вызвал её звонком  и дрожащим голосом попросил убрать в кабинете. Она вошла и остолбенела от увиденного. Пол и диван были залиты кровью. Что и когда здесь произошло, куда убрали тело, для неё осталось загадкой. Она догадалась, что убили того самого, кто продавал информацию о фирме. Молча, она начала замывать следы.

А через некоторое время запахло жареным. Фирму кто-то подвёл с оплатой. На кону стояли большие деньги. Фирма сама оказалась в долгу. Анатолий отправил Тамару с сыном домой в Волжский. Но спасались они не долго. Поздним вечером к ним приехали на машине два аккуратно одетых в чёрные костюмы чеченца и вручили Тамаре конверт от Анатолия. В нём было письмо, в котором он просил Тамару взять сына и поехать с мужчинами, куда они повезут. При этом он добавлял, что всё будет хорошо, так нужно для дела.

Тамара показала письмо маме и спросила незнакомцев, можно ли ей поехать без сына, но ответ был однозначным:

- В письме сказано – с сыном.

Успев привыкнуть за последнее время к постоянным изменениям в жизни, Тамара попрощалась с матерью (отец к тому времени умер, брат ушёл из жизни ещё раньше), взяла девятилетнего сына с собой и они сели в легковую машину с затенёнными окнами. Их посадили сзади с охранником и предупредили, что при проезде через милицейские кордоны им следует молчать, иначе их просто убьют. Тогда всё стало ясно – они заложники. Какой ужас их ожидал, никто не догадывался. Их долго везли, пока не добрались до какого-то посёлка, где в старом доме поместили в полуподвальное помещение.

Время потянулось страшным кошмаром. Чтобы их с сыном кормили, матери приходилось служить охранникам женской подстилкой, её, иными словами, насиловали,  но кормили всё равно впроголодь. Поселили на втором этаже. На окне была решётка. Сквозь неё мог пролезть только сын. И он пролез, спустился на землю, чтобы пойти попросить хлеба. Тамара попыталась оторвать низ решётки, чтобы вылезти самой. Охранник заметил, разозлился, и их снова посадили в подвал.

Почему они здесь сидят, сколько они будут в заложниках, никто не говорил. Они каждый день ожидали новостей. Только через семь месяцев вдруг им оформили фальшивые документы и отправили поездом в Волгоград. Там они на автобусе добрались в Волжский и вошли в свой дом. Мать при виде их упала в обморок. Позже, когда она пришла в себя и смогла говорить, заложники мужа узнали, что мать обращалась в милицию с просьбой найти дочь и внука. Там выслушали её и сказали, что ничем помогать не станут, поскольку дочь уехала по просьбе мужа, а это уже семейные дела, и полиция заниматься этим не будет. Ну, никто же ничего не знал, как обстояло всё в действительности. Мальчик снова пошёл в школу, в ту самую, в которой первой забили тревогу учителя, когда их ученик пропал. Но и им так же объяснили в полиции, что всё сделано по согласию.

6.

  В столовой санатория в этот день был аншлаг. Почти за всеми столиками сидели по четыре человека. Август самый заполняемый отдыхающими месяц. Тут и там вместе со взрослыми сидели дети. Постоянно кто-то уходил и приходил, неся новые тарелки с блюдами. Фуршетный раздаточный стол не пустовал. Официанты едва успевали заменять пустеющие подносы полными. В огромные окна ярко светило солнце, проливая лучи на чашки с зелёными щами или борщом, и делая красные арбузные ломти ещё краснее и аппетитнее. Застольные партнёры наших собеседников две миловидные женщины уже успели съесть полные чашки супа с лапшой, насладиться пельменями со сметаной, выпить шиповниковый напиток и завершить обед ломтиками дыни, после чего, отдышавшись, поднялись, пожелали оставшимся за столом с неторопливой едой Петру Николаевичу и Тамаре приятного аппетита, удалились, мягко покачивая крутыми бёдрами.

Теперь можно было поговорить опять о прошлом. Увидев направленный на неё  вопросительный взгляд Петра Николаевича, начинающая привыкать к нему женщина грустно усмехнулась, поясняя улыбку словами:

- Я понимаю, что вы ждёте продолжения моей истории. Дальше у меня тоже было много необычного. Во-первых, я ждала, что мой муженёк объявится как-то, но ничуть не бывало. Тогда я пошла на работу санитаркой в больницу и в то же время через подставное лицо организовала развод с мужем. Года через три попыталась разыскать моего милого предателя, который палец о палец не ударил, чтобы освободить нас из плена. Конечно, вполне возможно, что письмо он написал под чьей-нибудь угрозой. Но этого я не знаю и не хочу знать. Одно точно, что он нами откупался и заложил нас. Поэтому мне очень хотелось посмотреть ему в глаза. Только сделать это оказалось очень нелегко. Телефоны у него были другими. Квартиру в который раз сменил. На просьбу мою дать его номер телефона со словами, что звонит его жена, мне никто не отвечал положительно. Тогда я вспомнила фамилию его двоюродной сестры и выдала себя за неё. Короче говоря, правдами и неправдами удалось мне пройти в его фирму в Москве и даже пронести с собой нож. Хотелось его, если что, зарезать.

Секретарь в приёмной спросила, кто я. Отвечаю: жена и прохожу в кабинет. А он такой важный сидит за столом. Как меня увидел, вскочил от неожиданности и лицо – никогда такого не видела – начало в буквальном смысле слова вытягиваться. «Ну, что, – говорю, – любимый, не ожидал?»

Ах, если бы вы знали, как я боялась в то время. У меня всё внутри дрожало от страха. Ведь для него убить меня ничего не стоило. Там охраны сверх головы. И у себя в городе я всё ждала, что меня пристрелят из-за угла. Свидетели ему вроде бы не нужны. Но постепенно дрожь как-то прошла сама собой, когда он спросил: «Что ты хочешь? Пять лимонов хватит?» Ну, я знаю, что лимонами они миллионы называют и, поскольку перешли на деловой тон, говорю: «Хватит для начала». Муженёк криво так хмыкнул, достал из стола карточку для банкомата, написал на записке четырёхзначный код и говорит: «Я сейчас при тебе переведу деньги, а ты будешь получать в автомате, сколько захочешь. Только не бери все сразу. Одно условие – дорогу сюда забудь».

Я, как дура, согласилась и ушла от него, а сама думаю, не пристрелят ли меня в коридоре. Не пристрелили. Но по карточке я смогла получить, вы не поверите, всего сто рублей     . Вот такой был у меня второй муж. Но я обоим мужьям носы утёрла потом.

Когда моему сыну исполнилось восемнадцать лет, я его проводила в армию, а сама укатила в Грецию по туристической путёвке, да там и осталась на десять лет. Сначала ходила по улицам искала работу. Визу на два года давали. Я возвращалась в Россию, платила, кому нужно, и снова уезжала. Там у меня появился русский ухажёр, который звал выйти за него. Но был и красивый грек. Я хотела за него пойти. Очень уговаривал. Языком греческим я владела уже свободно. Но русский фирмач был убедительнее, и я согласилась. Мы несколько лет прожили вместе, хоть у него была жена в России, но потом я почувствовала, что он остыл, и ушла от него. Жаль, что за грека не вышла. Его я больше любила и была бы, наверное, с ним счастлива.

- Так как же вы носы своим первым мужьям утёрли? – не вытерпел с вопросом Пётр Николаевич.

- Да очень просто, – по-будничному ответила Тамара. – Я всегда при деньгах была. Сыну подарила машину и его жене. Сама ездила на мерседесе. Он у меня первой был в городе в те годы. У первого мужа жена стала горбатой. Так ему и надо. А второй, хоть и надурил меня с деньгами, но всё же у меня сейчас три квартиры есть, и я не бегаю ни от кого. Мне говорят иногда, что я, мол, без образования горшки выношу за больными. А я отвечаю, что частным порядком зарабатываю так, что и в санаторий позволяю себе ездить, а они с высшим образованием едва себя прокормить могут. Так что лучше?

Тамара говорила эти слова без тени смущения, когда глаза её внезапно округлились, устремившись за спину журналиста, и лицо приняло испуганное выражение. Губы едва прошептали:

- Кажется, меня опять вычислили. Я узнаю его.

Из первого зала от стойки старшего официанта отделился и направился прямиком к ним человек в чёрном костюме, резко выделяющимся среди по-летнему одетой публики, и чёрной бородой, сросшейся с бакенбардами и усами. Это было типично чеченское лицо.

Пётр Николаевич, едва оглянувшись, понял, чего испугалась Тамара, и тихо произнёс:

- Спокойно.

Чеченец остановился на углу стола и выпалил заготовленную фразу:

- Извините, папаша, я возьму на минутку вашу кралю. Мне нужно с нею поговорить. А вы нисколько не изменились, – закончил он, обращаясь к Тамаре.

Пётр Николаевич накрыл правой ладонью руку двинувшейся, было, вставать соседки, и произнёс то, чего никто не ожидал:

- Генерал майор ГРУ Незнамов. С кем имею честь говорить?

От этих слов мужчины чеченец явно опешил и первое мгновение не знал, что сказать.

А журналист, заметив поднимавшихся из-за столика в дальнем углу зала двух мужчин, медленно кивнул головой в их сторону и приподнял левую руку, что можно было воспринять, как подаваемый знак. Чеченец тут же среагировал и, увидев такую картину, бормотнул:

- Извините, товарищ генерал. Ошибка вышел.

- Оставьте…женщину…в покое…– твёрдо с расстановкой отчеканил каждое слово Пётр Николаевич и добавил: – Она под опекой.

Последнее чеченец услышал, торопливо уходя, боясь столкнуться с замеченными мужиками.

Глаза Тамары ещё больше, если такое возможно, расширились, и она чуть не вскрикнула:

- А я и не догадывалась, что вы генерал.

- И правильно делали, что не догадывались, – прозвучало в ответ. – Это я вашего неприятеля на понт взял, то есть сработал на испуг. А я, конечно, никакой не генерал. Но надо же было вас как-то выручать.

- А как же те двое? Разве это не ваша охрана?

- Нет. Они такие же отдыхающие, как и мы с вами. Я никого из них не знаю. Просто они вовремя поднялись, а я вовремя заметил это и сделал вид, будто это моя охрана.

- Но тогда эти чеченцы, которые разыскали меня, скоро узнают, кто вы и тогда вам могут быть неприятности.

- Не думаю. Как генерал, я мог приехать отдыхать под прикрытием для вашей защиты. Об этом узнать трудно. Однако вам действительно лучше отсюда уехать. Не ровён час, опять появятся по вашу душу. А как вы думаете, почему они могли о вас вспомнить через столько лет?

- Не знаю. Может, мои деньги, что я привезла недавно из Греции. Может, Анатолию что-нибудь взбрело в голову. А может, с делами сына связано. Он ведь тоже бизнесом занялся. Во всяком случае, уезжать мне нужно и как можно скорее.

- Я вас провожу, если позволите.

- Да, спасибо вам. Вы меня спасли.

Тамара тут же, сидя за столом, заказала такси. Оно подъехало чуть раньше, чем они дошли до десятого корпуса. Через десять минут он помог вынести чемодан на колёсиках, с которым познакомился в первый день приезда странной отдыхающей, они сели в жёлтую легковушку и помчались в Ялту. За ними никто не следовал. Пока всё было спокойно, кроме самого времени. Оно почему-то оставалось беспокойным, словно находишься под прицелом.

 

Часть 2. СМЫСЛ  ЖИЗНИ

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Дорожное знакомство

Слова «первый» и «последний» заключают в себе некий магический оттенок, поскольку связаны с тем, что происходит в первый или в последний раз, с той лишь разницей, что всё «первое» обычно впечатляет и запоминается, а всё «последнее», как правило, не ожидается, не желаемо и уж как может запомниться, если впереди ещё жизнь, а стало быть, это случившееся в последний раз может ещё повториться и станет в таком случае предпоследним или пред-пред и так далее. Последнее, если было хорошим, пугает мыслью, что уже никогда не случится. Ну, как же, отец сказал, что больше не даст денег, любимая заявила, что никогда не придёт снова, президент объявил, что льготы для определённой категории лиц действуют последний год. От таких обещаний последнего и скончаться недолго. Если последнее было плохим, то и оно вселяет страх в душу смутным ожиданием, а вдруг оно всё же вернётся. Но не будем о грустном.

Всё в жизни может повторяться, кроме двух вещей. Рождается и умирает человек в первый и последний раз. А потому никто не может сказать, что в прошлом году родился второй раз или вчера последний раз умер. Впрочем, сказать-то можно всё, что угодно. Говорят же, что сначала он родился, как человек, потом, как учёный. Или, что сначала он умер, как писатель, потом, как человек. Но… это всё же этапы.

Поговорим лучше о происходящем действительно впервые. Его тоже изредка боятся, но оно всегда таит в себе неизвестное, незнакомое, и уже потому интересное. И очень часто первое ожидается с нетерпением, если о нём заранее известно, если его хотят.

Первый шаг малыша, его первое слово – это счастье родителей. Сам малыш этого никогда не помнит. Для него в этот период времени почти всё первое. Зато он не забывает, как пошёл первый раз в первый класс, первую любовь в третьем классе, первый танец с девушкой в восьмом, и, конечно, первый…

Вот об этом и пойдёт речь. Но как же много приносит переживаний, как волнует и тревожит то, что приходит в первый раз. Пройдёт много дней, месяцев, лет и даже целая жизнь, а люди говорят об этом «первом», как о только что происшедшем. Вот и послушаем один рассказ.

 

Где люди говорят друг с другом самым наиоткровеннейшим образом о самом что ни на и есть сокровенном, не зная при этом совершенно того, кому именно изливает свою душу, как ни в поезде? Может, происходит это по той самой причине, что собеседники убеждены в неизбежности момента, когда застопорит свои маховики двигатель локомотива, намертво замрут колёса поезда, закончится совместное путешествие, и все разбегутся с шумного вокзала в разные стороны, растворяясь в безбрежном океане жизни, унося с собой то, что сказано в поезде, и никогда к этому не вернутся, не напомнят, не укорят, даже если есть в чём. Так что можно откровенничать, снимая камень воспоминаний, давящий на душу с тем, чтобы переложить его поудобнее, отодвигая острые края его подальше от самых чувствительных участков. А слушатель, он же скоро уйдёт.

Именно в тёплом купе вагона, где-то в самом его конце, почти у двери в туалет, сидят три случайных попутчика и, лениво обмусолив все самые дежурные темы от неприятной погоды и ещё более неприятного правления государством до очередного проигрыша «Спартака» на последнем товарищеском футбольном матче с английской командой «Челси», пересказав все неожиданно приходившие на ум анекдоты о женских изменах, тёщах и глупых рогоносцах, трое вдруг замолкли, задумавшись на секунду о своих собственных судьбах, не менее полных теми же эпизодами, которые звучали в коротких юморесках.

Невозможно предугадать, о чём бы вновь заговорили объединённые случаем трое мужиков, давно осушившие свои стаканы и соответственно взявшуюся ниоткуда бутылку водки, если бы не прорвавшееся сквозь узкую прорезь в небесной глуши тяжёлых туч яркое солнечное ярило, сунувшее-таки бесконечно длинный палец в виде луча белого света прямо в окно вагона и как раз в то самое место, где сидели трое. Первый луч солнца в этот пасмурный день возрадовал пассажиров. Белый круглый штык упал остриём на пол и от него до самого окна затанцевали пылинки. Но не они были главными в этом празднике. Сам по себе свет, ворвавшийся в мрачную глумь купе, немедленно приковал к себе внимание уставших от серости глаз. И всё вокруг стало ярче – очертания постелей, откидного столика, гранёных стаканов, опустевшей бутылки, маленьких плафонов ночного освещения над подушками и лица людей.

Удивительна сила света. Сидели себе люди, разговаривали. Задумались. Казалось, ничто не может их оторвать от мыслей, утопающих в мрачности дождливого настроения, а тут вдруг глаза засветились, щёки дрогнули, принимая улыбку, всё внутри встрепенулось. А дело в чём? В небе словно курица несушка клюнула в скорлупу туч, помогая жёлтому пушистому птенцу вырваться из заточения. Вот он и выскочил. И каждого обуяла радость от этого рождения. И мысли стали радостными.

Мужчина, что сидел у самого окна, провёл ладонью по редким волосам, случайно оставшимся на лысеющей голове, мысленно перепроверяя себя, действительно ли он хочет сказать то, что пришло только что в голову, и, согласившись с собой, что да, хочет, сказал:

- Вы, друзья, не будете возражать, если я расскажу вам о том, как впервые поцеловал девушку? У каждого, наверное, это сидит в памяти. Никому не рассказывал, а тут вот вспомнилось почему-то. Может, и вы свои истории присовокупите к моей?

Второй пассажир, сидевший по другую сторону столика, оказался военным, о чём говорило не только крепко сложенное тело с выпиравшими из-под тенниски накаченными тренировками мышцами, но и китель со звёздными погонами, висевший у входа в купе. Он-то, обладатель кителя, наверное, и угостил попутчиков водкой.

- Интересное предложение, – философски заметил он после некоторой паузы, во время которой успел взвесить все «за» и «против» такой идеи и, не отрывая глаз от луча солнца, добавил:

- Попробуем, если получится. Интересно послушать.

Третьим пассажиром, пристроившимся в углу купе возле двери, откинувшись спиной к стенке, был самый пожилой из присутствовавших. Небольшая белая бородка клинышком выдавала в нём столичного интеллигента. Его ответ на обратившиеся к нему взгляды был кратким:

- Не возражаю. Начинайте.

 Поцелуй в лоб

И рассказ начался.

- Не знаю, правда, покажется ли моя история интересной, но то, что она необычна, так это точно. Обычно ведь где люди целуются – в парке на скамейке, у ворот, когда провожают девушку, у крыльца дома, в кино, в лесу… словом, оказавшись вдвоём с предметом восхищения. То есть места могут быть разные, но суть происходящего одна – влюблённые оказываются наедине и тогда решаются на поцелуй.

У меня всё произошло иначе. Так случилось, что в период моей учёбы в школе в стране происходили реформы образования, когда женские школы стали сливать с мужскими. Мне довелось, правда, с первого класса учиться в смешанной школе, а восьмой класс пришлось идти в бывшую женскую школу. Вот и пришёл в класс, где было пятнадцать девочек и только пять мальчиков. Что с нами делали эти девочки, как издевались над мальчишками, трудно пересказать.

Рассказчик улыбнулся и выразительно покачал головой, уносясь в своём воображении в те далёкие годы.

- Но это я к тому, - продолжал он, – что, если я и влюблялся в те годы в слабый пол, то не в нашем классе. Не потому, что мне не нравились наши девочки. Нет, я даже как-то выступил на родительском собрании в их защиту, когда одна из родительниц ученика стала ругать и обзывать всяческими словами девчат за их плохое отношение к её сыну. Помню, взорвали меня эти слова взрослого человека, и я с дрожью в голосе заявил, что, оскорбляя наших девочек, мать моего соученика оскорбляет вместе с ними меня, поскольку, если девочки плохи для её сына, а хороши для меня, значит, я тоже получаюсь плохим. Считать же наших девочек плохими я не могу.

Это была героическая речь для того возраста, авторитет мой у наших проказниц, я думаю, тогда вырос, но отдать предпочтение какой-то одной красавице в нашем классе, очевидно, было невозможно в обстановке существенного преобладания женского пола. Так что моё внимание привлекла черноглазка из параллельного десятого «Б». Однако то ли от природы я был стеснительным, то ли девочки в восьмом и девятом классе так воспитали меня, что боялся я не то что бы признаться в любви, а даже подойти и заговорить с объектом моих душевных переживаний. До сих пор не знаю её имени.

Встречались мы всегда случайно на широкой школьной лестнице или во дворе школы. Всякий раз я буквально тонул в черноте её глаз и, чтоб совсем не пропасть, отводил взгляд в сторону. Она, разумеется, заметила это своё влияние и встречала меня-то едва заметной улыбкой с эдакой, как мне казалось, ехидцей, будто спрашивая: «Ну, что же ты?», то серьёзно, устремляя свою космическую черноту глаз прямо в меня. И я терялся.

Мы так и не познакомились с нею. И она так и не узнала, что я написал стихи про её глаза:

Ах, какая темень

Ах, какая ночь.

Больше б захотели,

Да уже не в мочь.

 

Глубина, что космос

В тех глазах.

Взгляд бросаю косо:

Прямо – страх.

 

Утону и баста.

Что тогда?

Ах, какая сладость

Для меня.

 

Не могу решиться

В них взглянуть.

Могут чёрной птицей

Упорхнуть.

 

Рассказчик читал стихи, не спрашивая, любят ли сидящие в купе поэзию, хотят ли слушать, интересно ли то, что он прочитал. Он рассказывал страницу жизни, и стихи просто были её частью, одним абзацем, или самой короткой, но запоминающейся строкой.

Человек с лысеющей головой поставил руки локтями на столик, сложил ладони и опёрся на них подбородком, устремив свой взгляд в прошлое, о котором и говорил:

- Нет, я не целовался в школе ни с кем. По-моему у нас тогда это не было принято. А рассказал я об этом лишь для того, чтобы вы поняли мои чувства, связанные с одним эпизодом начала моей театральной жизни.

Собственно, выступать на сцене я начал в самом раннем детстве. Но то был детский театр. Много лет мне довелось участвовать в работе драматической студии дворца пионеров. В те годы руководители различных кружков приходили в школы и агитировали учеников приходить на занятия то в авиамодельный, то в радиолюбителей, то в спортивные секции. Это было интересное время. Сегодня, как я понимаю, тоже есть различные клубы, но повсюду надо платить за то, что тебя будут чему-то учить. Раньше было иначе.

Мне нравился театр. Руководила драматическим кружком у нас профессиональная актриса из московского театра. Учила правильной дикции, технике декламации, умению держаться на сцене.

- Между прочим, – и рассказчик откинулся назад, окидывая взглядом по очереди собеседников, – доводилось ли вам когда-нибудь стоять на сцене? Ну, наверное, на собраниях и заседаниях. Это совсем не то. Нет, стоять так, чтобы все зрители смотрели только на вас, приходилось? Очень даже не просто, должен сказать. Помню, как в доме пионеров наша Роза Григорьевна попросила меня сесть на стул перед собравшимися начинающими актёрами и прочитать один абзац из газеты, но не вслух, а про себя. «Нет ничего легче, – подумал я тогда самоуверенно, считая себя в душе уже великим актёром. Сел эдаким гоголем и читаю себе, одновременно думая, как я выгляжу со стороны. Тут она спрашивает:

-        Прочитал абзац?

-        Да, говорю.

-        Ну, теперь расскажи, о чём он.

Только тогда я понял, в чём фокус нашего руководителя. Я абсолютно ничего не запомнил из прочитанного. Сидя на стуле, я ощущал на себе взгляды и думал только о них, не понимая ничего из читаемого текста. И так было с каждым, кто садился на стул перед всеми. Прошло немало времени, пока мы научились выдерживать взгляды и понимать читаемый текст.

В театре рассказывают массу анекдотов о первом выходе на сцену непрофессионалов. Как-то роль слуги в спектакле вместо не пришедшего по внезапной болезни актёра поручили техническому работнику, никогда до этого не выходившему на сцену. Задача была самая простая. Нужно было выйти, поклониться и сказать всего одну фразу: «Здравствуйте, граф!» Техника одели, загримировали и в нужный момент вытолкнули на сцену. Тот, оказавшись перед публикой, обомлел от волнения и совершенно забыл, что должен был делать. Сзади ему зашептали «Здравствуйте, граф!». Дебютант молчал. Из суфлёрской будки суфлёр махал руками, привлекая к себе внимание, и чуть ли не в голос говорил: «Здравствуйте граф!». Голоса подсказывающих были слышны в зале. Новоиспечённый актёр молчал, вытаращив глаза, силясь вспомнить, что ему говорили. Наконец из зала раздался зычный голос нетерпеливого зрителя:

-        Да поздоровкайся с графом, дура!

Зал разразился хохотом. Сцена была сорвана.

Так что жить на сцене, забывая о зрителе, не каждому дано. Однако вы спросите, к чему я клоню? Не ушёл ли я в сторону от темы? Нет, не ушёл, потому что первый мой поцелуй был связан со сценой.

Я уже считал себя профессиональным актёром, хоть и выступал только с коллективом Дома пионеров. Хорошо помню роль Сеньора Помидора в пьесе Джанни Родари «Чипполино». Она у меня получалась неплохо. Мама мне пошила толстовку, чтобы сделать меня потолще, и я очень важно расхаживал по сцене. Самым трудным эпизодом для меня оказался момент, когда я должен был подбежать к Графине Вишне, упасть на колени и виновато сообщить о том, что арестованный Чипполино сбежал из тюрьмы. Мы с режиссёром долго бились над тем, чтобы вышибить из меня важность, которая давалась мне легче, чем низкопоклонство.

Так вот, после окончания школы, когда Дом пионеров был мне уже не по годам, я пошёл в Клуб имени Первого Мая, где работал взрослый драматический коллектив. Меня с радостью туда приняли и тут же попросили сыграть в пьесе Арбузова «Таня» маленький эпизод, в котором даже слов почти не было. Не стану рассказывать содержание пьесы. Многие её знают, но дело не в этом. В мою задачу входило войти в хижину, в которую принесли перед этим обмороженную героиню Таню, подойти к лежащей на лавке девушке и сочувственно поцеловать её.

Казалось бы всё просто. Но это сейчас, что ни фильм на экране телевизора или кинотеатра, то поцелуи взасос и постельные сцены. В современных школах, говорят, чуть ли не половина старшеклассников знакома с сексом. А раньше даже слово «секс» произносить стеснялись. Общество было другим. И, мне кажется, оно было лучше сегодняшнего раскрепощённого донельзя. Ну, это спорный в теперешнее время вопрос. Я же жил в те благословенные времена и до прихода в театр ни с одной девушкой не целовался.

Режиссёр, предлагая мне сыграть этот эпизод, не подозревала, какую бурю чувств она тем самым вызвала во мне. Спектакль был уже поставлен, меня ввели в него в последнюю репетицию в порядке замены какого-то актёра. На этом прогоне спектакля я чисто технически вошёл, сказал несколько слов и сделал вид, что целую актрису.

Сделал вид. Это надо понимать, почему. Иной ловелас так и чмокнул бы девушку в губы на радостях. А я ну никак не мог себе этого позволить. Мне казался поцелуй чем-то священным. Мне думалось, что, поцеловав девушку, я должен на ней жениться. В Индии существовала традиция, по которой мужчина не имеет права даже прикасаться к девушке до свадьбы. Я, наверное, был воспитан в таком же духе. Во мне при виде красавиц всегда всплывали строки стихов Сергея Есенина:

 

Поцелуй названья не имеет.

Поцелуй не надпись на гробах.

Алой розой поцелуи веют,

Лепестками тая на губах.

 

Мне мечталось, что и мой первый поцелуй будет таять на губах любимой. А тут вдруг надо поцеловать совершенно незнакомую мне девушку. Да как же это? И в то же время я был актёр. Не мог же я сказать, что ни разу ещё не целовался и не могу целовать без любви. Зачем я тогда пришёл в театр? Выслушал задачу, поставленную передо мной режиссёром, и бодро кивнул головой. Подумаешь, всего то и делов – поцеловать. Но когда я приблизился к лежащей на скамейке героине, внутри меня всё горело огнём. Не знаю, как я ещё не забыл текст произнести. Даже лоб, помню, вспотел. Сказал и наклонился над личиком, ожидавшим поцелуя, но тут же отклонился, будто бы уже поцеловав.

Режиссёр это заметила и строго сказала:

- Но завтра всё делать по-настоящему. Это театр.

Зато главная героиня, видевшая близко мои глаза, по которым можно было прочесть многое, поняла мою нерешительность. Ибо только она могла рассмотреть выражение склонившегося над нею лица, и она шепнула:

- Можешь поцеловать в лоб.

Так я, собственно говоря, и сделал во время премьеры. Вбежал в, так называемую, избу, произнёс текст и отчаянно поцеловал Таню в лоб. И до сих пор у меня перед глазами стоят её испуганные за меня глаза, а на губах чувствуется вкус пудры. Лоб-то у неё был напудрен в полную меру.

Второго поцелуя не получилось, так как меня в это время призвали в армию, и следующий спектакль мою роль исполнял другой актёр. А память об этом поцелуе у меня осталась на всю жизнь.

ЖИВИ ДЛЯ МЕНЯ!

 Новичок в палате

На место выписавшегося счастливчика Роберта в середине дня, когда мы успели пообедать и вернулись в свою палату, к нам положили нового больного, интеллигентного вида пожилого человека в очках, стёкла которых охватывала тонкая золотая оправа, ещё не совсем седого. Его привезли на каталке в сопровождении женщины средних лет, как стало ясно из разговора, дочери. Две санитарки довольно крупного телосложения легко, как пушинку, перенесли тело пациента с каталки на кровать, укрыли его одеялом, сказали, чтоб он лежал спокойно в ожидании медсестры, и тут же удалились, увозя перед собой устройство для перемещения больных.

Дочь, обнаружив тумбочку, открыла покосившуюся дверцу и уложила внутрь принесённые вещи, доставая их из большой кожаной сумки. Тут была и одежда, и чашка с иностранной надписью, и стакан, и ложка с вилкой, и бутылка с минеральной водой, и фрукты – лимон, апельсины, бананы, яблоки. Воду и стакан она поставила на тумбочку. Фрукты, поколебавшись, тоже положила сверху.

Новый больной, слегка улыбнувшись, сказал:

– Да к чему мне всё это, доча? Я же их есть не буду.

– Будешь, папа, – безапелляционно ответила женщина. – Надо есть фрукты. И я побегу, а то мне пора на лекцию.

– Поцелуемся на прощанье, – донёсся с постели слабый голос.

Дочь наклонилась, целуя отца и говоря:

  Да, я, может быть, ещё заскочу сегодня, если успею.

– Зачем, доча? Не утруждай себя. Со мною всё в порядке. Я уже скоро встану.

– Ни в коем случае не вставай. Лежи. И прошу тебя, не переживай так. Ничего уже не сделаешь, а жить надо. Пока.

Женщина накинула на плечо чёрную сумку, помахала приветственно рукой и вышла из палаты. 

Тут же появилась медсестра с тонометром в руках. Она подошла к новому больному с левой стороны, не говоря ни слова, достала из-под одеяла его левую руку и стала измерять давление. Затем, всё так же молча, достала из кармана коробочку с таблетками, положила одну в ладонь больному, произнеся:

– Выпейте.

Она налила из бутылки воду в стакан, подала его больному и тут же вышла.

Только теперь я решился с ним заговорить.

– Что у вас?

– Подозревают инфаркт. Да как же ему и не быть, когда…

Новый больной поставил стакан на тумбочку и повернулся ко мне всем телом. На лице написано страдание. Брови сдвинулись, глаза наполнились слезами.

Я поспешил сказать:

– Дочь просила вас не переживать.

– Да, это правда, – ответил больной, которому, по моим представлениям, было лет семьдесят. – Переживать мне нельзя, только как это сделать, я не знаю. Вот я вам расскажу сейчас, если хотите, как на исповеди свою историю. Может, полегчает.

– Я вас слушаю.

Старик вытер кулаком глаза и начал рассказ. Говорил он медленно, часто останавливаясь, переживая и, видимо, представляя всё то, о чём рассказывал.

 Такое счастье, когда тебя любят!

…Я со своей женой познакомился пятьдесят лет тому назад. Мне сейчас семьдесят четыре года, а тогда, стало быть, было двадцать четыре. Наша семья тогда жила в Ялте на Севастопольской улице в двухэтажном старом доме, построенным из диорита, – есть такой камень в Крыму. Сейчас такие дома не строят. Комнаты большие, потолки высокие. Квартира, правда, у нас была небольшая – две комнаты, кухонька и просторная веранда, на которой отец даже устроил лимонарий –  посадил в кадках несколько лимонов, и они давали плоды. И стояла там ещё кровать, на которой иногда спал я, а иногда папа. Один мой брат учился в институте  в Симферополе, сестра, старше меня на три года, уже была замужем и жила отдельно, а старший брат, неженатый, жил с нами.

Как-то летом сестра пригласила свою подругу Юлю, бывшую сокурсницу по техникуму, к нам погостить. В Ялту все с удовольствием едут. Приехала и она. Весёлая, улыбчивая, волосы тёмные и пушистые до плеч, глаза глубоко посажены и всё время прячутся за ресницами, так что я даже не сразу рассмотрел, что зрачки зеленоватые. Груди у неё были в меру полные, но не вызывающе, роста она была сантиметров на двадцать ниже меня, хотя это я никогда не замечал, всё казалось, что она такая же, как я.

А надо сказать, что работал я тогда в горкоме комсомола. Работа среди молодёжи, девушек вокруг меня было, хоть пруд пруди. Однако из-за постоянных вечерних мероприятий – то рейдовые проверки, то комсомольские вечера, то собрания – времени на свидания и влюблённости у меня никогда не оставалось. Влюблялись в меня девчата, но мне всё было не до того.

Помню, во время одного из походов в горы у меня порвалась куртка. Я не обратил на это внимания. Но когда мы улеглись все вместе в палатки ночью, то секретарь комсомольской организации хлебокомбината Валентина, ничего мне не говоря, села у костра и починила мою куртку. Её любовь ко мне чувствовалась, но я едва успевал это замечать.

Одна девушка пришла как-то ко мне в кабинет и заявила, что уезжает навсегда, так как любит меня и не может вынести того, что я этого не вижу. Я тогда сказал: «Так в чём же дело? Всё ещё можно поправить». Однако она уже приняла для себя решение и уехала.

Такие у меня были отношения с девчатами. Приглашал я их на комсомольские мероприятия, и дело тем ограничивалось. Смотрел я на красавиц только с точки зрения полезности в общественной жизни, и о свиданиях даже не думал.

А тут, надо же, прямо у меня дома такое чудо природы, скромная, независимая. С первого же взгляда на неё я почувствовал непреодолимое желание её обнять. Она подаёт руку при знакомстве и глазами так весело смотрит. Сестра что-то щебечет об их совместной учёбе в техникуме и что Юля спортсменка, смелая, прыгала с парашютом. Она казалась мне фантастически необыкновенной. Успела окончить институт и теперь работала научным сотрудником в ГИПХе – так тогда назывался раньше государственный институт прикладной химии.

Но если бы вы знали, насколько малое значение  для меня имели все эти сентенции. Я о них и не думал. Просто влюбился в Юлю, в её глаза, в её тонкие губы, в фигурку с напряжённой грудью, в весёлый смех и одновременно в серьёзность. Так влюбился, что на следующее же утро после знакомства поцеловал Юлю, но не так, как обычно целуются. Произошло это неожиданно для меня самого.

Дело в том, что кровати лишней для Юли у нас не было, так что положили её спать на раскладушку, которую поместили посреди большой комнаты. А мы с братом спали в другой комнате, поменьше. Утром я встал умываться, вошёл в большую комнату, а Юля ещё спала или делала вид, что спит. Скорее всего, что притворялась спящей до тех пор, пока все в квартире начали вставать и ходить по комнате.

Но я помню всё, как если бы это было вчера.

Отец ещё дремал на веранде. Мама хозяйничала на кухне. Я, проходя мимо Юли, совершенно был уверен, что она спит. Девушка была прекрасна своей какой-то беззащитной юностью, и до того меня потянула какая-то сила к ней, что я не удержался, наклонился над её лицом и коснулся губами её губ. Ну, не знаю, как можно было при этом не проснуться, только Юля глаз не открыла, а я тут же отклонился и торопливо пошёл умываться.

Так началась наша любовь, потому что Юля, разумеется, догадалась, кто её поцеловал, хоть она ничего не сказала по этому поводу, сделала вид, что ничего не произошло. А у меня эта картина, когда я наклоняюсь для поцелуя, боясь, что она проснётся, до сих пор стоит перед глазами, хотя прошло с тех пор пятьдесят лет. И второй поцелуй случился очень не скоро. Юля побыла у нас несколько дней и уехала к себе в город Саки. Есть такой курортный город в Крыму, где лечат грязями.

Те дни, что она у нас жила, с нами постоянно были мои брат и сестра мы гуляли по набережной, купались в море, ездили по разным достопримечательным местам, так что наедине с Юлей побыть мне не пришлось. Уезжая, Юля приглашала всех к себе в гости, оставила адрес. И я первый решился её навестить. В ближайшее воскресенье собрался утречком, проголосовал на попутный грузовик в Симферополь, а оттуда так же на попутке добрался до Сак. В то время попутный транспорт был очень популярен: и дешевле, и быстрей.

Я сошёл с машины перед Саками, нарвал букет полевых маков и ромашек и явился с ним к моей возлюбленной, не представляя, как она меня встретит. А она, как увидела меня в дверях, так закружилась на месте, радостно крича: «Приехал! Приехал!»

Погуляли мы с нею по красивому сакскому парку, походили у озера, покатались на качелях, и я счастливый уехал в Ялту. А там меня сестра дожидается и говорит: «Ты что это к Юле прицепился? Я её пригласила к нам, чтобы старшего брата женить, а не для тебя».

Нужно сказать, что своего брата, который был на десять лет старше меня, я очень любил. И я знал, конечно, что он когда-то хотел жениться на женщине с двумя детьми, но мама категорически была против. С тех пор он никак не мог найти себе подругу. В отличие от меня, энергичного комсомольского работника с огромным количеством друзей и подруг, брат мой был стеснительным по характеру и очень нерешительным в отношении женщин. Об этом мне сестра Галя и напомнила, усовестив меня за непонятливость.

Я подумал, что, в самом деле, нехорошо получилось, и с тяжёлым сердцем предложил Роме, так звали моего старшего брата, поехать к Юле в гости. Он долго отнекивался, но Галя настаивала, и он согласился. Мы, конечно, не подумали, что тем самым можем нанести ему ещё больший моральный удар. Большую боль.

Рома поехал в Саки, а я весь день переживал, ходил сам не свой. Вернулся он подавленный. Встретила его Юля, по его рассказу, хорошо. Они погуляли по Сакам, катались на лодке по озеру, но, когда он сказал ей, что мы с Галей решили, будто она ему подходит в невесты, то уж не знаю как, но Юля ответила, что мы не должны решать за неё этот вопрос. И Рома уехал в расстроенных чувствах.

Три года мы с Юлей в основном переписывались. Иногда она приезжала к нам на праздники, иногда мы ходили вместе в горы. Как-то мы пошли в поход почти всей семьёй с ночёвкой. Так получилось, что мой другой брат, близнец, Артемий, приехал на каникулы из Симферополя. С ним была его подруга. И мы с ними, с Ромой и Юлей пошли в горы нашим любимым маршрутом по Чёртовой лестнице. Там, наверху, в лесочке заночевали. Никогда не забуду эту ночёвку.

Поставили мы палатку, развели костёр, пели песни до самой ночи, а потом утомлённые улеглись все спать. У каждого был спальный мешок. Палатка была небольшая, но все вместились. Улеглись мы рядком. Я с краю, а Юля между мной и Ромой. Всю дорогу во время похода мы все были вместе, так что нам с нею не то что целоваться, а поговорить друг с другом о личных чувствах было невозможно. А тут, в палатке, в ночной темноте мне страстно захотелось поцеловать Юлю, но она легла ко мне спиной. Я был в отчаянии и зашептал на одном дыхании: «Юля! Юля!» Но что такое ночь в лесу, когда птица не пискнет, листок не шелохнётся, когда всё спит, и тишина такая, что словно вата в ушах? Мой шёпот, наверное, казался громом, но я в порыве собственной страсти этого не осознавал и продолжал шептать: «Юля! Юля!», пока, наконец, Тёма не выдержал и не стукнул по моему мешку рукой. Лишь тогда я сообразил, что все слышат мой шёпот. А Юля даже не шелохнулась, но это только распаляло мою любовь к ней.

Наша переписка продолжалась. Впрочем, для неё это тогда носило вполне дружеский характер. Она по-прежнему отвечала на мои письменные любовные излияния сдержанными выражениями дружбы. Я был весь в комсомольских делах и пока не думал о женитьбе. Как-то под Новый год одна девушка взялась погадать мне по руке и предсказала скорую свадьбу в наступающем году. Я тогда очень смеялся, сказав, что это невозможно. Старший брат мой оставался холостяком, а я не считал себя вправе опережать его. И вот тут произошла неожиданность.

Мой брат-близнец Артемий рассказал своей сокурснице о том, что наш старший брат Рома не может найти себе невесту, и спросил, не согласилась бы она стать его женой. А та возьми, да и согласись. Тёма пригласил её к нам домой в гости, предупредив брата о заочном согласии девушки выйти замуж, и они быстро нашли общий язык и уже в феврале сыграли свадьбу. Пригласили и Юлю. Она подарила новобрачным настольные часы, которые долгое время отсчитывали время их совместной жизни. И сидели мы на свадьбе с ней вместе, держась за руки под столом.

В это время зазвонил телефон. Просили меня. Я подошёл, взял трубку. Звонила девушка, с которой мы были очень дружны, но рассорились. И вот как это случилось. В последнее время по той причине, что ей подруга отсоветовала выходить за меня замуж, она  не стала разговаривать со мной, когда я приходил к ней в общежитие.

Валя – так звали девушку работала в магазине канцелярских товаров, а её подруга в магазине одежды. Ну, так эта подруга видела, как я покупал свадебное платье для невесты моего брата, но решила, что я женюсь, и сообщила об этом Валентине. Я-то намеренно не сказал подруге, для кого это платье, чтобы позлить Валентину. Вот она и позвонила, чтобы поздравить с бракосочетанием.

Как же она опешила, когда услышала мой весёлый ответ, что это брат женится, а не я. Она молчала, в шоке от услышанного, а я продолжал:

Ничего страшного, Валя. Не поздно ещё всё поправить.

А она ответила:

Нет, поздно. Теперь поздно, и повесила трубку.

Позже я узнал, что в расстройстве от моей будто бы женитьбы она дала согласие на замужество моему товарищу по комсомолу, который давно пытался за ней ухаживать.

Так что претенденток на меня в то время было много. Я чувствовал себя несколько виноватым перед Юлей и писал ей такие стихи:

 

Ты прости меня, хорошая!

Ты прости, что нехороший я!

Ты прости! Уж мне так хочется

Вдруг услышать: Не прощу!

 

А над озером с туманами,

Где плывут мои страдания,

Ты протянешь руки жалобно

И прошепчешь: Не пущу!

 

Что ж душе моей так хочется?

То ли радости? То горечи?

Ах, любое, только сильное.

Ты прости меня!

Прости меня!

 

И она, в конце концов, ответила на мою страсть, прошептав, что давно любит меня. Это произошло в мае. Я приехал к Юле, как обычно, в воскресный день. Мы пошли гулять по парку. И там, стоя в высокой траве, я обнял её и предложил выйти за меня замуж. Тут она слегка отстранилась от меня и спросила: «А это ничего, что я старше тебя на три года? Ты не будешь меня упрекать в этом?»

Вот, оказывается, что заставляло её быть сдержанной со мной всё это время. Я крепко поцеловал свою избранницу и за всю жизнь ни разу, ни единым словом не обмолвился о нашей разнице в летах. Только она не любила отмечать свои дни рождения, особенно в последние годы.

В тот день мы долго гуляли, а потом пришли в маленькую квартирку на главной улице Ленина, где Юля жила вместе со своей тётей Алей. Мама Юли умерла вскоре после войны, и её сестра забрала к себе девочку из Калининской области в Крым. Так что я просил руки Юли у тёти Али, маленькой сгорбленной женщины с больными, но очень добрыми глазами. О её героическом прошлом медицинской сестры хранятся материалы в местном музее.

Тётя Аля расплакалась, хотя большой неожиданностью моё предложение не было. Затем мы с Юлей поехали ко мне в Ялту. Там, сидя за обеденным столом, я весело спросил у мамы, как она посмотрит на то, что мы с Юлей поехали бы куда-нибудь летом попутешествовать. Мама всё поняла, но, переставляя кастрюли, ответила просто: «Отчего же не поехать? Съездите». А потом я уже заговорил о женитьбе.

Мама, наверное, не считала Юлю достаточно хорошей партией для меня, но спорить не стала. Она знала мой характер: уж если решил, то не отступлюсь. Я не Рома. 

Мы сыграли свадьбу в июле, спустя чуть больше недели после дня рождения Юли. На свадьбе я читал свои стихи, которые начинались так:

 

Крутитесь, магнитофоны!

Работайте, кинокамеры!

Беру я девушку в жёны

хорошую самую, самую.

А, может, берёт она меня?

 

Я обещал Юле сделать её счастливой. Очень скоро меня пригласили работать за рубежом, и мы уехали вместе. И я думаю, что она была счастлива. Поездили мы с нею по свету от Африки до Северного полюса. Всю землю исколесили в командировках. Всюду она была со мной, любя всей силой своего сердца. Видно, запали ей в душу мои строки о том, что чувства должны быть сильными. Она сдувала с меня пылинки, дышала мною. Друзья смеялись, говоря, что она никого, кроме меня, не видит.

Понятное дело, как в любой семье, не всё было гладко. Сначала, особенно после рождения дочери, она говорила мне, что я обязан делать то-то и то-то, а она свои обязательства выполняет. Я тогда отвечал вразумительным тоном, что ничего не надо делать по обязанности. Я всё умею делать сам: и стирать, и готовить, и убирать за собой. Если не хочется что-то делать, не надо. Жить вместе следует по любви, а не по обязанности. И она поняла и привыкла всё для меня делать, предупреждая мои желания. Даже за дочкой она не ухаживала так, как за мной. Но я вспоминаю рождение нашей дочки,  ещё один эпизод нашей с Юлей жизни.

В Саках, на пляже, ей вдруг стало плохо. Я испугался, хотел звать скорую помощь. Но женщина рядом меня успокоила, сказав, что просто ваша подруга беременна, и это лёгкий обморок. Так оно и было. В эту ночь мы обсудили вопрос о будущем ребёнке. Узнав, что я хочу его, Юля произнесла:

Хорошо, я рожу, но воспитывать будешь ты.

Я согласился и воспитывал дочку, как мог. Юля же  конечно, тоже воспитывала по-своему, но всё через папу: папа сказал, папа узнает, папа не разрешает, – хотя на самом деле папа всё позволял и никогда дочку не ругал.

Между командировками получил я в Ялте квартиру, но меня пригласили работать в Москву, и мы обменяли ялтинскую квартиру на столичную.  Дочка окончила институт иностранных языков, стала переводчиком, вышла замуж. Юля ушла на пенсию, и теперь вообще всё внимание уделяла только мне.

Поселились мы на Нагатинской набережной возле самой Москвы-реки. Каждое утро Юля выходила на пробежку по набережной. Следила за своим здоровьем. А когда мы жили в Ялте и ходили на море, то она всегда любила заплывать далеко за буйки и волн больших не боялась. Такая смелая была. Да и с парашютом когда-то прыгала. Вот и в Москве стремилась сохранять форму. У неё даже друзья по бегу на набережной появились.

Купили под Москвой дачу, и Юля всё лето пропадала на грядках, ухаживая за помидорами, огурцами, кабачками, капустой, морковкой и всякой зеленью. А зимой мы любили ходить на лыжах. Мы – крымчане, и мастерами катания были небольшими. Бывало, Юля упадёт на пушистый снег и лежит, хохочет в ожидании, когда я подъеду и помогу подняться.

 

Рассказчик остановился и глубоко вздохнул. Казалось, он не видел ни меня, ни больничной палаты. Глаза его светились радостью. Он весь был в счастливых воспоминаниях. И вдруг, словно тень опустилась на его лицо. Оно опять погрустнело, и рассказ продолжился теперь с большими перерывами, во время которых мужчина вздыхал, как бы набирая воздух для следующего предложения.

 Горе горькое

Но, то ли возраст дал о себе знать, то ли другие причины возникли, а только начало у моей Юлиньки сдавать сердце. Пришлось ходить по врачам. И однажды зимой прямо из поликлиники, её отправили в больницу: слишком высокое давление было, да и другие показатели подкачали. Дней десять она там подлечилась, и её выписали. Тут уже после возвращения домой она по набережной не бегала, но стала прогуливаться по утрам. Прочитала она где-то про скандинавскую ходьбу, что поддерживает силы. Срезали ей две палки в лесочке, и начала она с ними вышагивать километровки. Страх потерять силы превышал всякие недомогания. Поднималась она всегда раньше меня. Я-то сова по природе, работаю до поздней ночи, а она жаворонок, вставала чуть свет и шла с палками, но всегда стремилась успеть придти домой до моего пробуждения, чтобы приготовить завтрак.

Интересная деталь. Юля любила носить мои вещи. То рубашку мою наденет, то в мои сапоги влезает, то джинсы мои старые донашивает. Своих вещей у неё хватало, однако к моей одежде у неё было пристрастие, словно она чувствовала в ней мою близость. 

В собесе дали нам с нею путёвку в подмосковный санаторий на берегу Истры. Там мы регулярно занимались лечебной гимнастикой и плавали в бассейне. Тут уж по числу кругов, которые она делала в воде из конца в конец бассейна, её никто не мог опередить. Плавала она, не торопясь, но долго. Она ж у меня была худенькая и спортивная.

Но судьбе было угодно повернуть всё по-своему, а не так, как Юля хотела. Однажды весной, когда она больше всего опасалась обострений, ночью в нашей квартире с потолка полилась вода. Это соседка этажом выше уехала на дачу, а мужа оставила дома пьянствовать. Что он там делал, не знаю, но он крепко спал, когда по всему полу разливалась вода, а у нас в квартире пошёл настоящий дождь. Мы с дочкой бросились убирать воду, и надо же было так случиться, что именно в это время Юля почувствовала себя плохо, давление подскочило. Я вызвал скорую помощь. Прибыл врач быстро, так что ему и медсестре пришлось ещё шагать по воде.

Состояние Юли им не понравилось, и взяли её в больницу на Таганке. Оттуда через несколько дней мы по знакомству перевели её в кардиологическое отделение научно-исследовательского центра профилактической медицины, где её могли хорошо обследовать. Опять брали анализы, всё проверяли, и выяснилось, что подкачали сосуды и  нужно делать операцию, но не здесь, а в другом месте – в кардиологическом институте имени Бакулева. Тоже известный в стране научный центр.

Дали мне телефон хирурга, мы с ним встретились в его кабинете. Поразил меня в нашу первую встречу прямо поставленный вопрос: «Каковы ваши финансовые возможности?» Тогда я не придал этому факту большого значения, сказав, что живём мы на обычную пенсию, да платят мне за преподавание, а книги свои я, как большинство писателей в наше время, издаю за свой счёт.

Хирург оказался арабом по национальности. Кстати, в этом институте, как я узнал позже, работает много иностранцев из бывших советских республик и стран востока. Видимо, нашим российским хирургам меньше доверяют или им труднее пробиться в этот институт.

Ну, в общем, араб с отчеством Ахмедович усмехнулся моим возможностям и сказал, что придётся заплатить за некоторые анализы, которые в их поликлинике платные, и потом после операции нужно заплатить сиделке за ночное дежурство у больной. Я сказал что, естественно, всё будет оплачено. Что касается самой операции, то нам, как жителям Москвы, её делали по квоте департамента здравоохранения бесплатно.

Пролежала Юля весь май. Сделали операцию по шунтированию сердца. Может, это как-то иначе называется, не само сердце шунтировали, а какие-то сосуды и аорту, но не в этом дело. Выполнял операцию грузин. Я потом почти целые дни проводил в больнице, прогуливая Юлю по коридорам, и тогда познакомился со всеми врачами и обслуживающим персоналом, всем раздаривал свои книги. Грузинский хирург мне очень понравился – серьёзный такой, собранный, выглядит надёжным специалистом, которому хочется доверять. И действительно, свою работу он исполнил отлично, как потом выяснилось.

Всё было хорошо. Каждый вечер мы прогуливались с Юлей по нашей набережной. Первые дни ходили от скамейки к скамейке, так как ноги её быстро уставали. Но постепенно мы проходили расстояние всё большее и большее.

По привычке, которая сложилась чуть ли не с самой первой встречи, Юля шла с левой стороны от меня, крепко держа меня под руку. Иной раз у меня рука млела от её захвата, и я шевелил ею, чтобы прошли мурашки. Но так мы казались ближе друг к другу, и Юля была всегда со стороны моего сердца.

Мы доходили, не торопясь, до остановки «Причал Кленовый бульвар», и там жена моя, хотя я никогда не называл её женой – она всегда была моей любовью – садилась на скамейку, если там никого не было, клала ноги на скамью так, чтобы обувь выступала за край,  и отдыхала. Если на остановке были люди, ожидавшие автобус, Юля сердилась, и мы проходили мимо, останавливаясь неподалёку, пока не приходил автобус и не забирал пассажиров. Тогда она занимала привычное место, позволяя ногам расслабиться.

Купили стимулятор крови для ног. Включали каждый вечер после прогулки. Это тоже помогало.

То, что через несколько месяцев предстоял второй этап операции по шунтированию сонной артерии, нас не очень пугало. Специалистам мы верили. Раз надо, так надо. И в октябре Юля снова оказалась в этом же институте, только теперь в отделении сосудистой хирургии, где командовал Ахмедович. Кажется, за день до операции мы с ним встретились. Он назвал мне тогда какой-то процент неудачных операций, которые могут завершиться даже летальным исходом. Мне думалось, что это не может иметь к нам отношение. Вспомнил я его слова во время операции, когда дежурил в больничном коридоре. Войдя в кабинет, когда туда вернулся после операции Ахмедович, я не услышал от него ободряющих слов «Всё прошло нормально». Не глядя мне в глаза, он буркнул:

Ещё ничего не известно. Она в реанимации. Посмотрим, как пройдёт ночь.

Это было неутешительно. На следующий день я передал в реанимацию Юле записку и фрукты. Врач сказала, что состояние стабильное и скоро Юлю переведут в палату. Казалось бы, операция прошла успешно. То, что в голове Юля ощущала тяжесть, нам объяснили остаточным явлением наркоза. Но это состояние почему-то не проходило целых два года. Следовало придти на контрольную проверку в институт через три месяца, но врачи об этом ничего не сказали, а запись в выписном эпикризе мы не поняли, думая, что всё там написано для лечащего врача в поликлинике.

Сам Ахмедович не пожелал со мной встретиться после операции, Когда я заглядывал в его кабинет, он говорил, что занят, а потом сбегал, поэтому коньяк,  конфеты и книги, которые я принёс в качестве благодарности, пришлось оставить в ординаторской и попросить передать шефу.

В поликлинике по месту нашего жительства, хоть и взяли копию выписного эпикриза, но тоже ничего не сказали о том, что надо снова обратиться к врачам больницы для контрольной проверки. Юля жаловалась на тяжесть в голове, на то, что ослабла память. А я, пытаясь её успокоить, говорил, что любой человек забывает порой, что сказал и зачем пришёл. Врачи выписывали то одно лекарство, то другое.

Мы продолжали каждый вечер в любую погоду выходить на прогулку. Нам постоянно встречались одни и те же бегуны, которые, как и мы, не боялись ни дождя, ни снега, выполняя свою ежедневную норму бега. В хорошую погоду гуляющих было много. Тут тебе и на велосипедах, и на роликовых коньках, и мамы с колясками, и целующиеся парочки влюблённых, и рыбаки с удочками и рамочными сетками. Больше всего нам нравилось выходить в ненастную погоду, когда набережная на километр впереди оказывалась совершенно пустынной, и мы единственные шли, пригибаясь, навстречу ветру, обходя лужи и никого не встречая на своём пути. Нас охватывало тогда чувство гордости, что вот, мол, мы какие стойкие: никто не решается, а мы идём.

Как правило, я ходил, молча, продумывая очередную статью, которую собирался написать. Юля что-то рассказывала. Я её никогда не прерывал. Но однажды она была чем-то рассержена и даже выпустила мою руку из своей. Это случалось с нею крайне редко. Я обычно при этом замыкался и долго с нею не разговаривал, думая с горечью, что вот, мол, я всё для неё делаю, а она позволяет себе повышенным тоном разговаривать. Так было и в этот раз. Но это, скорее всего, было связано с её плохим состоянием. Однако через несколько минут она снова взяла меня под руку и проговорила:

- Я резко с тобой разговаривала. Извини, пожалуйста.

Но я отхожу от обиды очень медленно, и она это знала. Поэтому она начала что-то весело щебетать, пытаясь отвлечь от моих мыслей, задавала  вопросы, принимая мои односложные ответы в качестве согласия на примирение. Уже на обратном пути домой Юля пела «Нам песня строить и жить помогает». Я подпевал ей, забыв окончательно о размолвке. 

А проблема  с головой не исчезала. Да и шея в месте операции над сосудами продолжала болеть. К этому добавилось ухудшение зрения. Пошли в институт глазных болезней имени Гельмгольца, где определили, что в одном глазу катаракта, а в другом начинается глаукома. Стали готовиться к операции на глазах. Но врачи попросили сначала отрегулировать кровяное давление, так как оно скакало, а операция на глазах, хоть и не такая сложная, но всё же операция и сопряжена с рисками.

Время от времени Юлю беспокоила застарелая язва желудка, на которую, видимо, влияли некоторые принимаемые от сердца и давления пилюли. И меня поражали упорство и настойчивость Юли. Почти каждый день она ходила по врачам, просиживала в поликлиничных очередях, решалась на различные анализы и процедуры. Врачи районной поликлиники никак не могли определить причину тяжести в голове у Юли. Наконец, направили на обследование в другую поликлинику, где сделали сканирование артерий.

Даже в нашу местную поликлинику я часто ходил вместе с Юлей. Она привычно брала меня под руку с левой стороны, и мы неторопливо шли, преодолевая расстояния. А в эту поликлинику, куда надо было ехать, мы тем более пошли вместе. Далеко она боялась сама идти, предполагая, что с нею всегда может что-то произойти. Бывало же, что и дома она неожиданно падала, опрокидывая стол, за который хваталась при падении. Участковый врач грешил на сосуды.

Сканирование проводила милая женщина. Для пояснения результатов она пригласила меня в кабинет и сказала, что обнаружила окклюзию левой сонной артерии, то есть той самой, на которой ей делали шунтирование. Эта артерия сейчас оказалась забитой тромботическими массами и заплатой. При этом она добавила, что впервые в своей практике сканирования артерий видит такой странный материал, использованный для шунтирования артерий.

Мне сразу вспомнились глаза Ахмедовича, ускользавшие от моего взгляда после операции. Стало понятно, что не остаточные явления наркоза беспокоили Юлю два года, а то, что по левой сонной артерии, снабжающей мозг, не поступала кровь вообще, а по правой поступала частично.

Чудесная во всех отношениях женщина, раскрывшая нам правду о состоянии Юли,  узнав о её дополнительной проблеме с глазами, сказала, что глаза могут подождать, а с сосудами надо решать как можно скорее.

Выписали Юле направление в ту же самую больницу имени Бакулева, чтобы они сами исправили свою же оплошность. Правда, в поликлинике этой больницы сразу раскритиковали заключение по дуплексному сканированию, провели своё сканирование, которое подтвердило предыдущее. Я позвонил Ахмедовичу по мобильному телефону. Он находился тогда в отпуске. Я напомнил о себе и сказал, что мы снова попадаем к нему, и я буду рад встрече с ним. Он в разговоре особой радости не проявил, спросил, откуда у меня его телефон, и пояснил, что к поликлинике больницы он не имеет отношения, а всё надо решать через поликлинику.

Короче, после всех мытарств с новыми анализами – любой собьётся со счёта, сколько раз Юля их сдавала – положили её опять в кардиологическое отделение. Хорошо, что дочка могла помочь мне ухаживать за мамой. Это было в конце лета. Я ещё находился в летнем отпуске и потому опять проводил все дни в больнице возле Юли. Тут меня все медсёстры и врачи узнавали, весело здоровались: они помнили, что я дарил им книги. А Юля продолжала бороться со всеми неприятностями, с оптимизмом посещая разные кабинеты и стойко перенеся коронаграфию, при которой ей делали укол в ноге, вводили в вену особый раствор и определяли проходимость крови в сосудах. Весьма неприятная процедура. Но при этом опять же подтвердились предыдущие данные о том, что левая сонная артерия заблокирована, а правая тоже забита, но на восемьдесят пять процентов. Что касается области сердца, то поставленный там шунт работает безукоризненно.

Таким образом, оказалось очевидным, что в кардиологии Юле делать нечего. Проблема была с сосудами. Я вообще не понимаю, почему её тогда положили в кардиологическое отделение, когда сразу было ясно, что дело в сосудах. Пациентку выписали, а через три дня положили теперь уже в отделение к Ахмедовичу.

В палате было пять коек и пять больных женщин. Я приходил каждый день и садился возле кровати Юли. Мы ходили с нею по коридору, но немного. Она быстро уставала, но главное – она не чувствовала поддержку врачей. Ахмедович зашёл утром в палату, но к Юле не подошёл вообще. Это её очень расстроило. Она явно падала духом. Только хирург, который ей делал операцию на сердце, при встрече с нею в коридоре, стал расспрашивать о состоянии здоровья, ещё раз подтвердил, что с сердцем у неё всё в порядке, и постарался успокоить по поводу предстоящего стентирования. Он был в курсе того, что принято решение не оперировать заблокированную левую сонную артерию, так как это очень опасная операция, а поставить стент, то есть трубочку, на правую артерию, чтобы увеличить ток крови через неё и тем самым улучшить состояние головного мозга.

Это даже не называется операцией,  говорил он. Она напоминает коронаграфию, которую вы уже делали успешно, и осуществляется без общего наркоза, так что всё будете наблюдать, осознанно.

Мы немного успокоились. В понедельник назначили операцию. Обещали начать в двенадцать дня. Я пришёл к одиннадцати утра, но Юлю отвезли ещё в десять. В палате женщин мне делать было нечего, и я начал прохаживаться по коридору в ожидании появления каталки с Юлей. Тут идёт  Ахмедович. Поздоровался со мной и настойчиво попросил не ходить беспокойно, а сесть в кресло и ждать. Я понял, что операцией занимается другой врач. Время тянулось медленно. Я садился и опять вставал. Ахмедович, проходя мимо, встретился с радостно улыбающейся пациенткой и представил меня ей, сказав:

Вот писатель. И, обращаясь ко мне, попросил меня назвать мою фамилию, которую он забыл.

Я назвал себя, и на том наше общение закончилось.

Привезли в палату другую больную, а Юли всё не было. Наконец, около двух часов дня я увидел каталку с выглядывавшей из-под простыни родной мне головкой Юли. При виде меня на лице её появилась едва заметная улыбка радости. Когда её завезли из коридора и переложили в кровать, я вошёл и, склонившись над ней, поцеловал. Она спросила, долго ли я ждал. Потом сказала, что с трудом вынесла такую процедуру, когда врач исколол ей все ноги и никак не мог попасть в нужный сосуд.

Но теперь тебе легче? спросил я.

Ну, вроде бы, ответила она уклончиво.

Однако это и понятно. После такого напряжения, кто же сразу почувствует себя лучше. Я вышел из палаты высказать свои слова признательности врачам. В коридоре встретил Ахмедовича. Обратился к нему, но он сразу остановил меня словами:

Вон ваш спаситель. Говорите с ним, и он показал на вышедшего из лифта высокого ярко выраженного грузина.

Я пошёл ему навстречу, представился мужем Юли. Он пожал мне руку. От него несло спиртным. Это меня удивило, но я подумал, что, вероятно, врач помыл руки спиртом после операции.

Говорю:

Мне хотелось бы вас поблагодарить за работу.

На это он чуть не замахал руками, сказав неожиданно, что всё ещё впереди, успею поблагодарить. Я не понял и вопросительно посмотрел на него. Тогда он пояснил, что они поставили стент на позвоночную артерию, которая тоже была забита, из-за чего на сонную артерию ставить стент было опасно. Так что теперь они посмотрят, как будет вести себя этот стент, и потом поставят стент на сонную артерию. Мне вспомнились слова Юли о том, что ей все ноги искололи в поисках нужной артерии. И от врача несло спиртным. Такое совпадение меня насторожило.

Я пошёл в палату к Юле. Она должна была лежать сутки, не поднимаясь, и, главное, не сгибая ноги. А ко всем прочим бедам перед тем, как она пошла в больницу, её стал мучить цистит. Мы даже прогулки по набережной в последние дни сократили до минимального расстояния. Она упоминала об этом врачам в кардиологическом отделении, но те сказали, что это не по их части, это нужно ложиться в урологию. С такой проблемой она и осталась. Я старался исправно исполнять роль сиделки. Только на ночь попросил подежурить нянечку, с которой мы познакомились ещё в прошлое пребывание Юли здесь. При этом она даже от оплаты в этот раз наотрез отказалась, очевидно, помня мою прошлую благодарность.

Подсев к Юле, я сказал ей о нашем разговоре с хирургом. Услышав, что стент поставили не на сонную артерию, а на позвоночную, и что предстоит ещё одна операция, Юля просто мне не поверила.

Ты не так понял врача, сказала она. Этого не может быть.

Но через некоторое время в палату вошёл хирург-грузин и подтвердил сказанное мною.

Как вы себя чувствуете сейчас? Лучше?

Немного лучше, ответила Юля неуверенно.

Ну, а как же? Иначе не стоило ничего делать, сказал врач и удалился. 

Юля была в шоке. На следующий день ей разрешили ходить. Мы начали было с нею прогулки по коридору, но теперь она быстрее уставала и сразу шла к кровати. С соседками по палате она почти не разговаривала и была очень недовольна, если я отвечал на их вопросы и даже дарил книги.

Они пристают к тебе и не дают нам с тобой поговорить, рассердилась она.

Такое отношение к соседкам меня очень удивило, так как вообще-то Юля была очень общительна всегда, в больницах оставались у неё подруги, с которыми она потом созванивалась. А тут мы практически всё время молчали с нею, глядя друг на друга, если я не задрёмывал. Но это она терпела нормально.

Кто-то из женщин сказала Юле:

Вы бы отпустили мужа домой, а то он не высыпается.

Она ответила:

Да он не уйдёт. Я же знаю его.

И я действительно уходил, только когда кончалось время посещений.

В четверг Юле сказали, что в пятницу её выписывают из больницы. Я спешно раздариваю принесенную партию книг. В пятницу утром Юля позвонила и сообщила, что её оставляют в больнице, а в понедельник сделают операцию на сонной артерии. Я обрадовался и сказал, чтобы она не волновалась, что после занятий в институте заеду к ней.

Занятия у меня ещё не кончились, когда опять позвонила Юля и сказала, что всё-таки её выписывают в пятницу и уже принесли выписной эпикриз.

Это даже меня потрясло, а уж Юлю тем более. Вечером, даря свою книжку лечащему врачу, я узнал от него, что повторная операция планируется через две-три недели. Смотрю в эпикриз – там ничего об этом не сказано. Спрашиваю, в чём дело. Врач читает заключительные рекомендации о лечении под наблюдением врача в поликлинике и говорит, что это недосмотр при печати, тут же вписывает ручкой, что нужно придти на консультацию через две недели.

Однако, выйдя из стен больницы, Юля ошеломила меня фразой:

Я больше сюда никогда не вернусь.

Я не стал ей возражать. Думал, что слова выскочили внезапно от расстройства и что это пройдёт. Я не знал, какое решение созревало в голове моей Юлиньки.

 Эпитафия

Две следующие недели прошли для меня как в тумане. Мы не ходили гулять на набережную, так как Юля сказала, что ей трудно передвигаться: болят ноги. Она пожаловалась на то, что из-за остеохондроза ей трудно поворачивать голову. Всё время её беспокоила проблема цистита.

По совету дочери, которая взяла на себя все хозяйственные дела в квартире, я нашёл в интернете платного уролога и вызвал его на дом. Он приехал со своей техникой, провёл обследование и сказал, что ничего страшного нет, нужно только пить лекарства, которые он тут же выписал.

Юля ходила по комнате, хмуро посматривая на нас с дочкой, как мы стараемся ничем её не загружать, ничем не беспокоить, требуя от неё регулярно пить лекарства. Но вот она заявила мне, что ничего ей не поможет, ничего уже сделать нельзя, все наши старания напрасны.

В то же время она внимательно следила за моим здоровьем. У меня в это время лопнули сосуды на глазу. Он покраснел, и я купил глазные капли. Юля садилась на диван, клала мою голову себе на колени и закапывала мне пипеткой капли, нежно гладя меня по голове, удерживая её некоторое время после закапывания.

Мы боялись оставлять Юлю дома одну. Когда я уходил на работу, дочка была дома и уходила, только когда я приходил. А Юля всё это видела и понимала. Однажды, прижавшись ко мне головой, она прошептала:

Любимые вы мои, как же вы меня не понимаете. Я не могу видеть, как вы всё для меня делаете, отрываясь от своих дел. Для меня всё кончено.

Я пытался успокоить её словами, что всё будет нормально, но она не верила мне. Она отказывалась пить лекарства, утверждая, что это бесполезно. Я согласился сократить число таблеток. Мы уговаривали её пить хотя бы то, что прописал уролог, чтобы прошёл цистит.

Она просила не включать телевизор. Я нашёл для неё в компьютере музыку Чайковского из балета «Щелкунчик», которую она любила, но она попросила выключить. Она боялась упасть в комнате и ходила, опираясь на стены, стулья, стол.

Однажды у неё поднялось давление. Я вызвал скорую помощь. Приехала молодая женщина. Измерила давление. Поговорила с Юлей. Сделала укол. Сказала, что тут нужен психиатр, и уехала.

Поздно вечером мне нужно было ложиться спать, так как утром рано собирался встать, а Юля сидела на кухне. Я спрашиваю, что она тут делает. А она разливает кипячёную воду из бутылки в разные чашки. Спрашиваю «Зачем?», она отвечает: «Так надо». Я сказал, что не пойду спать, пока она не ляжет. Тогда она легла. А ночью я проснулся от звонка в дверь. «Кто это может быть?» подумал я и подошёл к двери. За дверью стояла Юля в одной ночной рубашке.

Я обнял Юлю, ввёл в комнату, спрашивая, зачем она вышла в коридор. Она дрожала, прижавшись ко мне, и ничего не говорила. Уложив её в постель, я положил ей руку на плечо, и она уснула, а я пошёл на кухню посмотреть, есть ли мусор в ведре. Может, Юля захотела ночью вынести мусор к мусоропроводу. Но ведро оказалось почти полным. Значит, она выходила не для этого. Но зачем?

На следующий день я пошёл в поликлинику этой больницы имени Бакулева и рассказал о состоянии Юли. Я спросил, не в сосудах ли дело. Главный специалист, у которой лежала карточка Юли, сказала, что они тут не причём, а нужен психиатр. Вечером я позвонил в скорую психиатрическую помощь, которая, как сообщалось в интернете, работает двадцать четыре часа в сутки. Но голос в телефонной трубке ответил, что на дежурстве один психиатр и выехать он не может, так что лучше позвонить завтра утром.

Мы долго сидели с Юлей на диване. Её колотил озноб. Я обнял её, прижал голову к груди, а она прошептала:

Милый мой, я жила только для тебя.

В этот вечер я запер входную дверь на ключ, вынул ключ из замочной скважины и повесил на гвоздик. Я думал, что, если в сонном состоянии Юля захочет снова выйти, то, найдя дверь запертой, она вернётся назад. Но я глубоко ошибся.

Ночью сквозь сон я услышал, как хлопнула дверь. Проснулся. Юли рядом не оказалось. Я поднялся, заглянул на кухню. Увидел пришедшую только что туда дочь. Спросил:

Где мама?

Дочь мгновенно бросилась к входной двери. Она оказалась отпертой. Мы выскочили в коридор. Дочка побежала по коридору, завернула за угол к балкону и через минуту в слезах бросилась мне на шею, говоря:

Там мама… внизу… она упала.

Мы жили на десятом этаже. Коридор вёл на балкон задней лестницы. Я побежал туда и увидел, что далеко внизу на фоне чёрной ночи белеет распластанное тело моей любимой.

Так закончилась наша любовь и осталась только моя. Она хотела жить, но не знала зачем. Испугалась, что больше ничего не может. Ах, если бы я прочитал ей свои стихи, которые написал ей почти пятьдесят лет назад.

 

Тебе, если жить,

ты не знаешь, зачем.

Страдать и любить

от грачей до грачей.

Метели простуженной

слышишь ответ:

тебе это нужно,

а может, и нет.

 

Ночь увязалась

одна за другой.

Кому нужна старость,

а с нею покой?

Море натужно

рыдает в ответ:

тебе это нужно,

а, может, и нет.

 

Но если бы ночь обломала края,

и в мире остался один только я,

последние звёзды сорвались, звеня,

о, я прошептал бы:

живи для меня!

 

Живи для меня, если ночь коротка!

Живи для меня, если даль далека!

Живи, непослушная вечной судьбе!

А я подарю своё сердце тебе.

 

Чтоб больше никто это сердце не крал.      

Чтоб больше никто его жертвой не стал.

И только когда я пойду на врагов,

как меч на ладони, протянешь его.

Я не напомнил ей эти строки, и она оставила меня, распластавшись по земле, как подбитая птица. Она была парашютисткой. Может быть, ей показалось, что она прыгает с вышки с парашютом. Но парашют не раскрылся.

Она всё рассчитала. Это была пятница второй недели после больницы. Нам следовало прийти в этот день в поликлинику. Но Юля сказала, что не вернётся туда. И не вернулась. Она была всегда сильной, моя Юлинька.

Когда мы с нею ещё не были женаты, я написал и подарил ей притчу о любви.

 

В августе ялтинские ночи удивительно похожи на сказку. Луна большая, яркая и добрая, как улыбающаяся няня, которой хочется приласкать ребёнка. Звёзды – что слёзы чистые: каждая висит отдельным фонариком – хоть пересчитывай все. И зарницы, словно драгоценные камни на груди у девушки, – вспыхнут на мгновение и пропадают. Море – оно шумит осторожно, ласково, медленно поглаживая песок серебристыми волнами.

А тепло-то как в эту пору! Разденешься совсем, и всё кажется, что не снял ещё чего-то. Хорошо!

В одну из таких ночей спросила девушка, прижимаясь к плечу любимого:

  Скажи, милый, что такое настоящая любовь?

Всхлипнула береговая чайка спросонья. Лёгкий ветерок сдул прядку волос со лба парня. Каштаны пошептались невдалеке и стихли. Море и то замерло на секунду.

– Видишь луну? – начал парень. Всю жизнь она ходит над красавицей землёй. А земле что? Светит луна –  хорошо. Нет – звёзды будут ещё ярче. Земля-то она большая. Ей бы солнце горячее к груди прижать.

Но любит луна землю. Светит и светит ей, не уставая, тысячи лет. И дышат моря приливами и отливами, и появляются на земле песни, и становится любовь чище, и душистыми расцветают ночные фиалки.

Земля видит это и благодарит луну. А она ещё ярче от этого сияет. Вот что такое настоящая любовь.  И поцеловал парень девушку в самые губы. И снова зашептались каштаны.

 

Юлинька светила мне всю жизнь, как луна земле, и вот теперь погасла.  Он повернулся на спину. Из его глаз катились слёзы. Я не знал, чем можно помочь человеку в такой ситуации.

Я что-то должен был сделать, проговорил он, останавливаясь после каждого слова, но не сделал, должен был понять её, но не понял. Это я виноват, и старик заплакал почти навзрыд.

Наконец, немного успокоившись, он сказал:

- Я написал такую эпитафию моей Юлиньке:

 

Ты ушла от нас по доброй воле.

Из любви к нам навсегда ушла.

И теперь лазоревые зори

будут без тебя, моя душа.

 

Будут без тебя, моя хорошая,

плакаться в предутренний рассвет.

Буду навсегда, тобою брошенный,

оставлять во времени свой след.

 

Положила мне на душу камень ты

и ушла из жизни, не простясь.

Этот камень давит меня днями,

выбивая слёзы мне из глаз.

                     ____

Ни жены, ни хорошей знакомой,

что вошла бы подругой ко мне.

Я тобою в оковы закован

и задавлен меж тяжких камней.

 

Вся душа моя рвалась в дорогу.

Обрубила ты крылья её.

И теперь, как пиявка, тревога

мою силу из сердца сосёт.

 

Да, я умер с тобою. Умер.

Уж не встать мне среди стихий.

Хоть, как прежде, строку я рифмую,

по привычке кладу в стихи.

 

Жизнь идёт - это так, конечно,

но проходит, минуя нас.

И вина меня давит вечно -

не сумел я. Тебя не спас.

 

Он не поднялся на ужин, отмахнувшись слабо рукой на моё приглашение. Мне казалось, что он заснул. А утром, когда медсестра разносила градусники, она вдруг вскрикнула:

Батюшки, да что ж это такое? Он же совсем холодный.

И я понял: исповедь оказалась последним дыханием человека, даже имени которого я не успел узнать.    

БУЖЕНИНА

Есть у меня приятель, с которым мы работаем в одном институте и на одной кафедре. Он всегда ходит подтянутым, стройным, всегда в костюме и при галстуке. Волос у него на голове осталось не так много, что естественно при его возрасте, но он их ещё зачёсывает назад, несколько прикрывая лысеющую макушку.

Студенты его любят, во-первых, потому что он преподаёт иностранный язык, а во-вторых, по причине его мягкости характера: ему почти всегда легко сдать экзамен или зачёт, и поэтому многие «хвостисты», не сумевшие отличиться перед другим преподавателем, шли к Павлу Петровичу на пересдачу. Денег или каких-то подношений он не брал, а только сочувственно вздыхал, слушая заплетающийся иностранный язык студента и его пояснения, почему тот не знает грамматики, которую плохо преподавали в школе по причине частой смены учителей и полного отсутствия разговорной практики, и обещания нерадивого студента обязательно взяться за язык, поскольку он понимает, что без него теперь никуда.

Когда Павла Петровича спрашивали, почему он так мягок со студентами вместо того, что бы строго требовать от них учёбы, он, слабо улыбаясь, отвечал:

- Иностранный язык - это как музыка. Её невозможно учить из-под палки. Так и тут.  Только те, кто хотят знать язык, могут его освоить, а те, кто не хотят, хоть кол на голове теши, его знать не будут, пока не попадут в обстановку, где без этого языка невозможно обойтись, так как все на нём общаются. Тогда волей-неволей заговоришь.

Студентов он научил обращаться к нему «Мистер Поль», как его называли долгие годы работы за границей, а мы в своём кругу звали его Петровичем. Весёлый и компанейский по натуре он всегда посещал все наши институтские мероприятия, любил бывать на застольях, я приглашал его к себе домой на празднования. И не было, пожалуй, среди нас рассказчика лучше, чем он. Так что, когда он брался за бокал произносить тост или просто вступал в разговор, то всегда от него ожидали чего-то необычного. Все знали, что когда-то Павел Петрович работал в научно-исследовательском институте виноделия и виноградарства, так что не удивлялись, когда он рассказывал о вине, например, так:

- Всем вам, конечно, известно, что виноград и вино появились на заре человечества и вместе с радостью приносили людям беды в виде алкоголизма, а с ним и сопутствующие неприятности: драки, убийства и даже войны. Бороться с пьянством пытались во многих странах и во все времена. Даже в нашей стране в период социализма объявляли сухой закон, из которого, правда, ничего не вышло, только шума много было. И виноградники вместе с плохими иной раз хорошие вырубали, и очереди за спиртным в магазинах вырастали, так как многие стали закупать вино и водку впрок, а потому и пили больше. А что же делать, как устоять, дома стоят непочатые бутылки? Но я сейчас не об этом хочу рассказать, а поведать вам легенду о рождении вина.

 

Как-то в давние-давние времена Бахус, которого сейчас зовут богом вина, шёл себе по дороге и увидел на земле виноградное зёрнышко. Стояла жара. Бахус, подумал, что зерно может засохнуть и пропасть, поэтому решил спрятать его от солнца. Тут он увидел неподалеку косточку соловья, вложил в неё зерно и спрятал себе в карман. Через некоторое время он заметил, что зерно проросло, и росток оплёл всю косточку соловья. Тогда Бахус посмотрел вокруг и нашёл кость льва, вложил в неё оплетенную виноградным побегом косточку соловья, и спрятал всё это опять в карман. Продолжая идти по дороге, он снова заметил, что росток зерна развивается и теперь оплетает всю кость льва. Увидел Бахус кость осла, поднял с земли и вложил в неё львиную кость, оплетенную виноградным побегом.

Вскоре Бахус пришёл домой, вырыл поблизости яму, положил туда кости, которые нельзя было отделить, так они были связаны побегом, засыпал яму землёй, полил и стал ждать. Спустя некоторое время вырос на этом месте виноградный куст, и появилось на нём много кистей винограда. Бахус собрал урожай, приготовил из него приятный сок, и стал угощать им всех проходящих. Но вот что он заметил.

Когда гости выпивали первый стакан напитка, они становились весёлыми и начинали петь, как соловьи. Когда осушали второй стакан, становились сильными, как лев. А когда опрокидывали в себя третий стакан, то головы их повисали на грудь, и они становились глупыми, как осёл.

Вот почему рекомендуется пить один бокал вина для того, чтобы быть весёлыми, второй бокал, чтобы быть сильными и хорошо работать, но никогда не нагружать себя третьим бокалом, чтобы не превращаться в глупого осла.

 

В другой раз, когда мы собрались то ли по случаю женского дня, то ли по другому радостному событию, на столе оказалась бутылка мадеры и бутылка хереса. Наверное, эти вина принёс сам Павел Петрович. И он же о них говорил:

- Херес считается королём аперитива. То есть его пьют перед застольем небольшими рюмочками специально с целью выработки в организме фермента алкогольдегидрогеназы, который препятствует скорому опьянению. Есть много любителей хереса. Например, известный писатель Илья Эренбург покупал его ящиками.

Между тем, в России херес производится относительно недавно. Раньше его готовили только в Испанской Андалузии возле города Херес-де-ла-фронтера, и секрет технологии тщательно скрывался. Вообще херес единственное вино, которое выдерживается в бочках под специальной дрожжевой хересной плёнкой, которая и придаёт вину специфический вкус. Бактерии, создающие эту дрожжевую плёнку, являлись тайной испанских виноделов.

В наших дегустационных залах гиды иногда рассказывают байку о том, что известный советский винодел Герасимов, решил поехать в Испанию в командировку и добыть там немного хересной дрожжевой плёнки, для чего специально отрастил на пальце длинный ноготь, которым, будучи на экскурсии в хересных подвалах, незаметно подцепил плёнку, привёз в Россию и культивировал, благодаря чему у нас появился свой херес.

На самом деле, как рассказывала его жена Саенко, всё было несколько иначе. Никакой ноготь Герасимов не отращивал, а перед самой командировкой в Испанию попросил свою жену приготовить ему чистую стерильную пробирку. В Андалузии во время осмотра ёмкости с хересной плёнкой, которая никогда не убирается, а из-под неё время от времени выкачивается выдержанное вино, Герасимов воспользовался моментом, когда гида отозвали к телефону, и попросил рабочего плеснуть ему немного плёнки в пробирку. Ну, а дальнейшее было делом техники: привезти плёнку в Москву и размножить бактерии сначала в лабораторных условиях, а потом и на производстве. Сейчас наш российский херес ни в чём не уступает испанскому.

Что же касается мадеры, здесь совсем иная история. 

Павел Петрович наливает в бокал мадеру, как настоящий винодел, вдыхает носом её аромат, поднимает бокал на уровень глаз и, явно любуясь цветом, начинает нам читать лекцию:

- Известный советский писатель Владимир Солоухин как-то раз написал о мадере шуточные строки:

 

Запрусь.

Налью себе мадеры.

Напьюсь,

Чтобы ни встать, ни сесть.

Люблю тебя.

Люблю без меры

За то, что ты такая есть.

 

Мадера имеет несколько названий: и дамский коньяк, и солнце в бокале, и дважды рождённая солнцем. Всё верно. И дамы его любят, как коньяк, и цвета вино янтарного, словно светят из него лучи солнца, и рождается оно на солнце дважды в отличие от любого другого вина. А история его рождения была долгой и весьма необычной, я бы даже сказал, неожиданной.

Все вина, как известно,  начинают своё рождение на винограднике, где под солнцем созревает виноград. Не будет солнца, не будет сахара в винограде, который образуется в ягоде винограда, благодаря солнечным лучам, не будет хорошего вина. Поэтому, прежде всего, нужен хороший уход за виноградником. Виноградарь сотни раз поклонится кусту, чтобы получить хороший урожай.

Известный винодел Егоров любил рассказывать шутку о производстве вина марсала.

 

Виноградарь перед началом сезонных работ на винограднике надевает на ноги портянки и сапоги, густо смазанные дёгтем. Целый сезон он занимается обрезкой, подвязкой, борьбой с сорняками и вредителями и, в конце концов, собирает урожай в портянках и сапогах, густо смазанных дёгтем. Затем он помещает виноград в большой чан и давит его ногами, выжимая сок. Потом бросает в чан весь сезон носильные портянки в сапогах, густо смазанных дёгтем, выдерживает сок и разливает его строго пропорционально в другие ёмкости. Так с весь сезон носильными портянками в сапогах, густо смазанных дёгтем, готовится вино марсала.

 

Разумеется, это шутка. Хотя в каждой шутке есть доля правды. Вино марсала довольно крепкое, сладкое бывает терпковатым на вкус. История с рождением мадеры совсем иная.

Рассказчик снова поднял бокал с мадерой перед своими глазами, затем опустил его, прищурился, как бы всматриваясь в далёкие годы, и начал:

 

- С незапамятных времён на португальском острове Мадейра делали прекрасное сладкое вино и отвозили его парусными судами на продажу в Индию. Но так случилось однажды с погодой, что суда, нагруженные дубовыми бочками с вином, то попали в безветренный штиль, и не могли плыть, то их захватывали штормовые ветры, и тогда суда долго носило по океану в стороне от пункта назначения. Так что прибыли португальцы в Индию лишь спустя несколько месяцев.

Сгрузили они бочки с вином на берег, но, прежде чем за вино платить, покупатель, как обычно, продегустировал товар, и вдруг сказал, что вино не соответствует тому, что привозили раньше, и наотрез отказался покупать его. Делать было нечего, бочки с вином вновь погрузили на палубы, и суда отправились в обратный путь.

И снова моряки попали в шторм, и их долго носило по океану. Но, в конечном счёте, они вернулись в родную гавань и выгрузили невыкупленный товар. Местные виноделы попробовали вино и согласились, что оно изменило своё качество. Однако, как сказали они, вино хоть и другое, но пить его можно, и стали продавать его здесь же в порту по более низкой цене, чем раньше.

Ну, а раз вино дешёвое, то кто его стал пить? Простые рабочие, грузчики, бедный портовый люд. Но всё когда-то кончается. Закончилось и это вино, а завсегдатаи шинков приходили и требовали именно это дешёвое и, как им казалось, вкусное вино. А когда есть спрос, должно быть и предложение.

Виноделы острова стали думать, почему первоначальное вино изменило своё качество, как получить его снова. Решили, что, поскольку бочки с вином долгое время находились в море, где их качало волнами, то именно волны сыграли главную роль. И тогда они подвесили на цепях к деревьям наполненные вином бочки и стали долго их раскачивать. К своему изумлению они убедились в том, что вино оставалось таким же, сколько бы оно ни качалось на цепях.

Долгое время не могли португальцы получить новое вино, пока одному из них не пришла в голову счастливая мысль, что в течение всего времени путешествия в Индию и обратно бочки с вином находились на палубе под открытым небом, по которому гуляло солнце. Это солнце своими жаркими лучами изменило качество вина. Вот в чём оказалась истина.

Так и появилось это замечательное уникальное вино, единственное дважды рождаемое солнцем: первый раз на винограднике, а второй раз в дубовых бочках, которые выдерживаются на открытых мадерных площадках в течение четырёх лет. За это время около тридцати процентов напитка успевает испариться. Это, как говорят виноделы, вино пьют ангелы.

 

- Между прочим, продолжал Павел Петрович, – долгие годы по традиции мадера продавалась по более низким ценам. Только в последние годы бизнесмены поняли, что мадера приобрела популярность и действительно своим ореховым привкусом делает напиток неповторимым, а потому подняли на неё цену, введя в разряд дорогих вин.

Мы все дружно подняли бокалы с мадерой, посмотрели на окраску, втянули в себя аромат, как это делал только что Петрович, и выпили за вино и за самого рассказчика.

Но не так давно во время наших очередных дружных посиделок за праздничным столом, торопливо накрытым нашими женщинами, после принятия, так называемого аперитива, который у нас вошёл в обычай после рассказа Павла Петровича, и уже успев изрядно закусить, я в ожидании очередного интересного рассказа спросил:

- Петрович, вы интересно рассказываете о винах, а можете ли вы что-нибудь рассказать…

Тут я окинул взглядом стол в поисках подходящего для рассказа объекта, и мои глаза остановились на тонких серых с белыми прослойками ломтиках мяса. 

- К примеру, о буженине, – закончил я. – Как вы к ней относитесь? Можете что-то сообщить нам неизвестное.

Павел Петрович улыбнулся и спокойно принял мой вызов, а то, что мой вопрос звучал несколько саркастическим вызовом, не было никакого сомнения, ибо я предлагал тему рассказа, а не сам мой коллега выбирал её. Но он, совершенно не тушуясь, словно давно готовился к ответу именно на этот вопрос, заговорил опять лекторским голосом:

- Ну что ж, можно и о буженине. Вполне интересный вопрос. Во-первых, позволю себе напомнить вам, что буженина исконно русское блюдо. И само слово «буженина» - это старинное русское слово, произошедшее от более старого вуженина, что восходит к древнему несохранившемуся в нашей речи глаголу «вудити», что означает «вялить», «коптить». Так что слово «буженина» понималось, да и сейчас понимается, как «копчёность».

Вы только представьте себе, что наши очень далёкие предки, уже в те времена были гурманами и любили хорошо поесть. Хотя в те отдалённые века, возможно, коптили дымом от костра и без современных специй. Сейчас приготовить настоящую буженину - это большое искусство. Её делают в Австрии, в Германии, в Канаде, но всё не то, что в России, где её делают даже из медвежатины. Да только настоящая буженина всё-таки из свинины.

Берёте большой кусок задней ноги, или шеи или лопатки, словом, солидный кусок мяса, который у свиньи обычно жирный и что делаете?

- Коптим, – отвечает кто-то уверенно.

- Ни в коем случае, – быстро возражает, как на лекции студентам, Павел Петрович. – Мясо следует сначала замариновать. А для этого пригодится в качестве маринада доброе красное вино, ну или хороший квас.

- О-го! – восклицает другой слушатель. – Это сколько ж вина напрасно тратить?

- Ну, потребуется пара литров вина, но отнюдь не напрасно. Вино делает мясо мягким и сочным. А как же? Вот вы не любите, чтобы шашлык приходилось с усилием разжёвывать так, что мясо застревает в зубах? А для этого мясо барана обязательно нужно выдержать в вине сутки, а то и двое. Так же и здесь. Выдерживаем в холодильнике. При этом в вино или квас добавляют чеснок, репчатый лук, чёрный перец, гвоздику, лавровый лист, ну и соль, конечно. Без специй никак нельзя, если хотите получить настоящее удовольствие от буженины. Маринад должен покрывать всё мясо. Но это только полдела.

Наш оратор делает паузу, осматривая гостей. Никто теперь не решается вставлять свои замечания, и тогда он продолжает:

- Дальше мясо надо достать из маринада, обтереть, дать время просохнуть, а потом уж нашпиговать чесноком.

- Так мы ж уже чеснок клали, – не выдержанно прозвучал женский голос.

- Вот, сразу видно кулинарку. Запомнила, что мы чеснок уже использовали. Ну, да мы в маринад положили очищенные и порезанные дольки чеснока, так сказать, для общего тонуса, а теперь будем чесночные зубки разрезать помельче и вкладывать в надрезы, которые делаются в разных частях мяса. Чем больше мы их вставим, тем лучше. Можно нашпиговать и лаврушку для аромата, и перец горошком. Всё приятнее. И только теперь можно класть мясо на противень, налив туда предварительно немного маринада, чтоб не подгорало, и помещать его в духовку или в микроволновку.

Раньше-то в старину ставили мясо в горячую печь, жар охватывал его мгновенно, и пока печь медленно остывала, мясо томилось и приходило в полную готовность. Сейчас техника на грани фантастики, но без хозяйского глаза обойтись невозможно. Нагреешь духовку до двухсот градусов, продержишь мясо при такой температуре час и считай, что всё пиши пропало. Все труды сгорели с мясом. А надо пятнадцать минут выдержать при высокой температуре и тут же понизить её градусов на тридцать-пятьдесят, да не забыть поливать маринадом сверху, чтобы не сильно запекалось. А то ещё хорошо покрыть мясо капустным листом от сильного жара. Так часа через два с половиной, если большой кусок томится, он будет готов.

Достаём из духовки, заворачиваем в фольгу и даём остыть с полчаса. Нарезаем толстыми ломтями, чтобы не крошился, и подаём к столу, где уже его ждут горчица и хрен. А если хотим тонкими ломтиками кушать, как сегодня у нас на столе, то буженина должна полностью остыть. Тогда нарезать легче. А уж есть её с белым или красным хренком, да под водочку, это сплошное счастье. Холодненькая, мягкая до удивления, со слоем жира она просто тает во рту вместе с приправами. Не оторвёшь.

            - Но, Петрович, – с изумлением говорю я, – вы так прекрасно рассказываете о буженине, что слюнки уже текут, но я заметил, что сами вы её почему-то не ели.

Павел Петрович вдруг как-то погрустнел и уже совсем другим голосом, ничем не напоминающим лекцию проговорил:

- Вы правы, мой друг. Я  не ем буженину, хоть, как вы понимаете, она мне очень нравится. Но дело в том, что когда жена моя была жива, она всегда следила за моим здоровьем. Провожая меня на работу, оглядывала меня критически, смотрела, чтобы я шарф не забыл в холодную погоду, и целовала, как будто ставила печать одобрения, что всё в порядке. Когда мы садились за праздничный стол, как у нас сейчас, она бдительно замечала, сколько я выпил водки, и порой говорила: «Не увлекайся. Хватит тебе». И даже отбирала рюмку со словами: «Больше не пей – потом плохо будет».

Мы последнее время с нею вместе часто ходили в поликлинику. Она боялась, что может по дороге упасть. Вот я её и сопровождал, а заодно и сам к врачам иногда ходил. Так вот, когда я должен был идти к терапевту, она вместе со мной входила в кабинет и иной раз за меня всё говорила врачу, спрашивая, что мне можно, а что нельзя. Поэтому и говорила мне: «Не ешь буженину. Помнишь, что врач рекомендовал поменьше жирного и копчёного? Лучше поешь ещё капустки, грибочков или варёной колбаски».

Как-то мы с дочкой были на кладбище зимой. Я у могилы снял с себя шапку. А холодно, ветер, мороз. Дочка увидела меня с непокрытой головой и говорит:

- Надень шапку. Маме бы это очень не понравилось.

И я, правда, словно голос жены услышал, будто говорит она мне: «Надень сейчас же шапку. Простудишься».

И вот, сколько времени утекло с тех пор, как жена ушла из жизни, а я до сих пор слышу её голос, то поющий беззаботно и весело, то говорящий мне озабоченно: «Не пей больше. Не ешь этого».

Очень я любил свою подругу жизни, и не могу ослушаться её голоса. Поэтому и не ем буженину. – И Павел Петрович смахнул украдкой набежавшую в угол глаза слезу.

ИСТОРИЯ РОДА – ИСТОРИЯ МИРА

Наша фамилия

Честно говоря, фамилия Бузни, хоть и старинная, но появилась случайно. Дело в том, что наш (нас было четверо детей в семье) далёкий пра-пра-пра-пра-прадед Констандиница Илия, родившийся в 1700 году, при женитьбе взял себе фамилию дочери Ключера Петрашки Бузне. А фамилия его выросла из прозвища, связанного с военными заслугами Петрашки, Бузни, что означает в переводе с молдавского «врывающийся, как ветер, внезапно входящий».

Всю свою историю Молдавия испытывала на себе влияние различных государств, объектом интересов которых она являлась. В пятнадцатом веке она попадает в вассальную зависимость от Турции. В конце шестнадцатого и начале семнадцатого веков её территорией заинтересовались Речь Посполитая, Священная Римская империя и Османская империя. Со всеми приходилось воевать. Петрашка обладал боярским чином ключера, то есть хранителя ключей от кладовых с продовольствием, но, видимо, ему приходилось и воевать. В 1711 году Молдавский Господарь Дмитрий Кантемир присягнул в Яссах на верность России. Однако в том же году Пётр I направил русские войска против Турок и, не смотря на помощь молдавских сил, потерпел поражение на реке Прут. Тогда ещё не родился военный гений Суворов. Господарь Кантемир вынужден был перебраться в Россию и стать советником русского царя. А Петрашка, обрёл за свою воинскую доблесть прозвище Бузни, даже не предполагая, что оно в будущем так понравится его зятю, что он возьмёт себе эту фамилию.

У Илии было пятеро сыновей. Константин - мой предок, (родился в 1740-50, умер после 1821), Василий, Стефан (был фактором,  представителем Молдавского Дивана, при походном атамане Сулине (Русские войска, 1770 г.), Антон (боярское звание Шатрарь), Иоан (боярское звание Сардарь). Дочь Василия Мария – замужем за Николаем Черкезом, Великим ключером. Некоторые братья, включая Константина, принимали участие в 1-х дворянских выборах 1818 года, когда молдавское боярство переходило в русское дворянство. Занесены в 6-ю высшую часть Дворянской родословной книги по Бессарабской области. Кстати, Константин носил боярский чин Армаш (стрелец, стражник). Это высокая должность главного хранителя бунчуков молдавского господаря. В его ведении находились все тюрьмы молдавского господарства.

Так что в Архивном деле Бессарабского Губернского правления 1814 г. № 157 на странице семнадцатой записано, что «в 1821 г. комиссия представила доказательства на дворянство следующих лиц: … в том числе Бузневых Илью и Манолакия, Бузневых Иоанна и Константина», а ещё через десять страниц фамилия уточняется, когда говорится: «Во вторых выборах 1821 г. участвовали и подписали протокол собрания: в том числе Манолакий Бузни, Иоанн Бузни, Константин Бузни, Илья Бузни.

Тут нужно, чтобы читателю было понятно, рассказать немного из истории создания молдавского дворянства. Его в Молдавии не было до вхождения страны в состав России, что произошло после русско-турецкой войны 1806-1812 годов в результате Бухарестского мирного Договора, по которому к России отошла восточная часть Молдавского княжества, называемого потом Бессарабией. Тут же встал вопрос, кого из молдавских бояр принимать в привилегированное дворянское сословие, ставшее к тому времени в России заметной силой управления государством.

Почему из бояр? Да потому, что молдавские бояре тоже находились на государственной службе, получая определённые привилегии, и их титул состоятельных граждан передавался по наследству. Так что было решено жаловать потомственное дворянство, как пишется в главе книги Е.А. Румянцева «о генеалогии бессарабского дворянского рода Бузни», тем жителям Бессарабии, которые или предки которых имели следующие боярские чины: великий логофет, великий ворник, вистерник, хатман, постельник, камораш, ага, спатарь, бан, комис, каминарь, пахарник, сардарь, стольник, армаш, медельничер, ключер, сулджер, питарь, житничер, шатрарь, второй логофет, второй постельник, третий логофет. Всем этим чинам нашли аналогию в российской табели о рангах, и таким образом правила игры были определены». Бузни были бояре.

Но наша фамилия могла быть и другой, от более древнего предка - Яни.

Копаться в архивах очень интересно. Узнаёшь удивительные вещи из истории своего рода, которой можешь гордиться или нет, но всегда переживаешь, ощущая связь с далёким событиями и замечая удивительное сплетение судеб, в результате которого появился ты - человек сегодня, и как он продолжится этот род, во многом зависит от тебя.

Историю с паном Яни и некоторых других наших предков откопал не я, а мой троюродный брат, ленинградский писатель Дмитрий Каралис. Наши дедушки были родными братьями. Я очень благодарен Дмитрию за то, что он не поленился побывать в молдавских архивах, и искал предков даже в других странах, где встречалась наша фамилия.

Так вот о пане Яни. Родился он аж в 1530 году (подумать только, без малого пятьсот лет тому назад!) в княжестве Молдова, скорее всего в Яссах. Пан Яни многократно упоминается в Господарских грамотах 1570-х годов, в том числе и в качестве Вистерника, т.е. казначея, и в качестве Постельника (была такая боярская должность при государях, в обязанности которой входило следить за тем, чтобы постель государя была всегда в порядке). Являлся так же тестем Господаря Иона Мовилэ. Сын пана Яни по имени Нэдэбайко носил фамилию Постолаке, которая могла дойти и до меня, не случись истории с Бузни, и были бы мы сейчас с братом Постолаке Евгений и Артемий Николаевичи. Наш пращур имел боярский чин Спатаря, то есть меченосца, и некоторые другие боярские звания.

Родились у него три дочери. Теодора вышла замуж за сына господаря Мовилэ. А её дочь Илиана оказалась замужем за Мироном Костиным, ставшего известным молдавским летописцем, как впоследствии и их сын Николай Костин. Вторая дочь Постолаке – Ирина стала женой Константина Кешко, прямого предка Сербской королевы Наталии Обренович, а третья Софта была замужем за Костаке Кристе.

Дед Илии Бузни - Великий Логофет Петрашко (с 1608 по 1611) при Господаре Константине Мовилэ. Прозвище Шолдан, Толстячок. Жил около 1570 – 1640 годы. Называл себя Нэдэбайкович. Великий Логофет – секретарь Господарской Канцелярии, министр иностранных дел, первый боярин в Княжестве Молдова после Господаря. Держал речь перед Господарем от имени бояр и распределял поручения между боярами. Ему, в частности, пожаловано село Димилень в Ботошанском уезде около города Дорохой. Собственник села Шолдэнэшть и многих других. Был послом в Трансильвании. Упоминается в документах с 1592 по 1622 годы.

Его сына Константина Ильича я уже упоминал. Не сказал только, что родился он в городе Сороки, а точнее в имении Кременчуг Сорокского уезда Бессарабской губернии, и был у него боярский чин Великий Армаш, то есть представлял из себя начальника телохранителей, пенициарной системы княжества и тубулхана (полковой музыки). Построил церковь Николая Чудотворца в одном из своих поместий Кременчуг. Жену себе взял Самаранду из древнего греческого рода, что не так удивительно. Известно, что при господаре Василии Лупу, правившем до1653 года в столице Молдавии Яссах были открыты греческая школа и греческая типография, а правителем было отдано распоряжение «прини­мать во все большие монастыри греческих монахов для обучения юношей из благородных семей греческому письму и наукам», и фанариоты (влиятельные богатые греки) прибывали в Молдавию в сопровождении своих соплеменников, расставляя их на ключевые посты в государственном управлении.

В эти же годы, Молдавия, населённая в значительной степени (как минимум, третья часть) славянами, то есть руссами, стремилась присоединиться к великой России, чтобы избавиться от турецкого господства. И потому вполне понятно участие молдаван, да и греков, в русско-турецких войнах. В их числе был и брат нашего Константина  Стефан, принимавший участие в качестве представителя молдавского руководства в русских войсках во время знаменитой первой русско-турецкой войны, в результате которой Россия получила выход к Чёрному морю. В этот период, да и в следующей второй войне с турками в прославленном Рымникском сражении на территории Молдавии, и битве за Измаил войсками командовал Александр Суворов, с которым, очевидно, не раз входил в контакт Стефан и вполне допускаю, что и Константин, не просто как боярин, а Великий Армаш господаря Молдавии.

О великом полководце слагались легенды в Молдавии. Например, согласно одному сказанию, в 1789 г. русские взяли турецкую крепость Бендеры, потеряв всего одного солдата. Себя молдаване считали солдатами Суворова, о которых тот тоже отзывался весьма положительно, упоминая об их храбрости в своих рапортах.

В этом же имении Кременчуг в 1782 году, в самый разгар русско-турецкой войны, у Константина и Самаранды родился сын, имя которому дали Иоан, а по-простому Иван. В тридцать шесть лет был комиссаром Ясского Исправничества, а затем  занимал пост заседателя по выбору дворянства, в то же время являясь членом уездного суда и членом межевой конторы. С женой Марией Крушеван они родили семерых детей. Четвёртым в 1817 году за сто лет до Октябрьской революции родился наш с братом предок Николай Иванович.

Будучи комиссаром Исправничества, Иван Константинович бывал, разумеется, наездами в Кишенёве и, как богатый дворянин, при этом мог быть приглашаем на балы в дом вице-губернатора Тодора Крупенского. А мы знаем, что с 1820 по 1823 годы в Кишинёве отбывал ссылку на юг юный поэт Александр Пушкин. Литературного гения друзья ввели в высшее общество, познакомили с местными боярами, ставшими к тому времени российскими дворянами. Поэтому Пушкин тоже посещал балы дома Крупенского или местного откупщика, возглавлявшего денежную аристократию Кишинёва, Егора Варфоломея  и вполне мог там познакомиться с представителем рода Бузни Иваном Константиновичем. Словом, наш предок мог своими ушами слышать, как Пушкин читает только что написанное стихотворение «Узник» или «Цыганы» или «Гавриилиаду». (Пушкин написал в Молдавии около ста шестидесяти произведений).

Ещё больше возможности у нашего предка было встретиться с руководителем тайного Южного общества декабристов Павлом Пестелем, который тоже в это время был в Молдавии и непросто находился там, а принял близко к сердцу повстанческое движение молдавских греков, выступивших на борьбу за свободу Греции.

Сначала Пестель встретился с бежавшими от повстанцев из Ясс молдавскими боярами. Из беседы с одним из них Розетти-Рознаваном Пестель понял, что бояре боятся своих собственных крестьян больше, чем янычар турецкого султана. Тогда он, сменив военную форму на штатскую одежду, переходит через границу и пробирается к повстанцам в Яссы, где полицией командовал наш Иван Константинович, матерью которого, если читатель помнит, была гречанка Самаранда. Из этого следует, что положение у Бузни в Яссах было отнюдь не простым. Он должен был отстаивать интересы бояр, но и Грецию, с которой он был повенчан, не след было предавать.

Юрий Турусов так описал в книге «Каменное море» появление Пестеля в Яссах:

«На базарной площади, кривых улицах городка маршировали, поблескивая оружием, конные и пешие группы повстанцев. Над крышами саманных домишек вились галки, вспуганные выстрелами обучающихся стрельбе добровольцев. Возбужденные воинственным пылом повстанцы по несколько раз читали друг другу печатные прокламации Александра Ипсиланти, призывающие отдать жизнь в борьбе за свободу Греции.
      Здесь Пестель своими глазами увидел и три боевых повстанческих знамени Ипсиланти, развевающихся на весеннем ветру. Одно – трехцветное, другое – с вышитым золотым крестом, увитым лавром и надписью: «Сим победиши», и третье – с изображением возродившегося феникса.

Он с волнением вспомнил строчку из прокламации: «Да воскреснет феникс Греции из пепла!» Вот она, воплощенная, наконец, из мечты в действительность свобода! Все три гордых знамени реяли над головами отрядов вооруженных всадников, которыми предводительствовал гарцевавший на белом жеребце, одетый в алую, украшенную золотым шитьем венгерку князь Александр Ипсиланти.

От всей его статной гибкой фигуры, крепко державшейся в седле, угловато приподнятого правого плеча (вследствие утраты руки в бою) и гордо вскинутой головы веяло какой-то юношеской лихостью. Тонкое с огромными глазами и черными усами лицо Ипсиланти дополняло его облик. Но он и весь его блестящий отряд производили впечатление чего-то очень уж хрупкого – театрального. Пестелю – ветерану Отечественной войны, побывавшему в огне такой битвы, как Бородинская, привыкшему трезвым умом оценивать всякий блеск, невозможно было не заметить слабой стороны этой парадности. Некоторые кавалеристы шатко держались в седлах, явно не умели управлять лошадьми. Вооружение тоже желало лучшего…

С болью отмечая эти недостатки, Пестель не мог всё же не поддаться восторгу. Перед ним наяву двигалась конница свободы! Настоящие вооружённые повстанцы! И Павел Иванович – один из руководителей тайного революционного общества России, сейчас невольно задавал себе вопрос: а увидит ли он у себя на родине когда-либо подобное зрелище? Доживёт ли он до того часа, когда в России доблестные рыцари свободы с оружием в руках двинутся на деспотизм?…»

Пестель мог присоединиться к восставшим, и его тянуло к ним, если бы не пересиливал другой долг – перед всей Россией, ради будущего которой он руководил тайным обществом.

И вот с таким человеком мог встретиться то ли по службе, то ли в простом общении Иван Константинович.

Однако это всё из области догадок. А что нам достоверно известно, так это то, что 1860 году, перед самым указом императора Александра II об отмене крепостного права в России,  наш прадед Николай Иванович продал свою земельную долю в Сорокском уезде и уехал с женой полячкой Альфонсиной в Каменец-Подольск. Один из их сыновей Александр записал в своём дневнике в 1910 году, что у него хранится цветной дагерротип, на котором его мать Альфонсина Викентьевна снята в 1844 в Варшаве со своими родителями совсем ещё юной девчонкой.

У нас этой фотографии нет, но зато есть фото нашего деда Ипполита Николаевича Бузни, родившегося в 1870 году в Каменец-Подольске, в компании со своей женой Анной, с моим совсем юным отцом гимназистом Николаем на переднем плане, а в центре фото внушительно восседает наш прадед, по правую руку от него другой сын Александр, а по левую его красавица жена Альфонсина.

Между прочим, Александр Николаевич Бузни, выпускник Киевского университета, примкнул к народовольцам, был сослан царским правительством в Сибирь, вернулся оттуда в Тамбов, где был надворным советником в 1907 году, служил по Акцизному ведомству и, как пишет Каралис в своей повести «Записки ретроразведчика», «построил на Астраханской улице дом, заведовал губернской химической лабораторией, растил детей и дружил с Иваном Владимировичем Мичуриным, обмениваясь с ним саженцами и научными идеями».

Тогда как судьба Ипполита Николаевича сложилась совсем иначе, и о нём у нас сохранилось немало документов. Воспитывался он в имении Янгуцы помещиков Казимиров (польский дворянский род, идущий от короля Польши из династии Вазов), с которыми род Бузни был в родственных отношениях. Восемнадцатилетним юношей поступил на службу табельщиком, как явствует из его трудового списка, а через три года был назначен помощником управляющего этого же имения. В возрасте двадцати четырёх лет был призван на действительную военную службу. Войн и крестьянских волнений в этот период ни в России, в составе которой находилась Бессарабия, ни в самой Молдавии не было, поэтому, отслужив два года, наш будущий дедушка спокойно возвратился к себе домой, где был назначен в этот раз управляющим имением. Шёл год 1895. Парень он был молодой. Пора пришла жениться. И тут я позволю себе перенестись  в другую страну и другое время, что, впрочем, тоже имеет отношение к нашему рассказу.

Дедушка и бабушка

После многовекового передела и захватов земель габсбургов в 1804 году императором Австрии был провозглашён Франц I, после чего началось эпоха национального возрождения для многих населявших её народов, в том числе для чехов, словаков и мораван, что послужило предпосылкой для создания впоследствии чехословацкого государства. Но в 1848 году в ходе австрийской революции, благодаря стечению обстоятельств, когда дядя отказался от престола, а отец отказался от прав наследования, восемнадцатилетний Франц Иосиф I оказался во главе многонациональной  страны. В результате неумелого правления империя вскоре потеряла Ломбардию, лишилась власти в Модене и Тоскане, затеяла войну с Пруссией, но после разгрома своей армии вынуждена была признать поражение. В 1871 году Австрия признаёт провозглашение Германской империи и вступает с ней в альянс, что заставило затем Австро-Венгрию принять участие в Первой мировой войне на стороне немцев.

Так вот именно в этот период на борьбу за независимость своего государства выступили патриоты-революционеры, среди которых оказался и наш прадед Антон Урбан. Вместе со своими соратниками по борьбе он писал на стенах домов яркой краской крамольные слова: «Король Австрийский - мышь немецкая». Естественно, полиция искала его и хотела арестовать, поэтому он бежал от преследования в Россию. Оказавшись вне опасности, занялся привычным для чехов делом - работал контролёром на пивоваренном заводе. Однако он был ещё молод и хотел жениться. В России много хороших девушек, но Александру хотелось иметь женой только соотечественницу. И тогда он написал письмо в одну из Пражских газет, которая поместила его объявление, приглашающее чешских девушек откликнуться на его предложение руки и сердца. Такая красавица по имени Анна нашлась. Недолго переписываясь, она приехала в Россию к своему избраннику, а девять месяцев спустя, как и положено природой,  в 1874 году у них в Киеве родилась дочь Анна.

Как она росла и как встретилась с будущим моим дедушкой, мне осталось неизвестным. Одно знаю, что они обвенчались, поженились и тем самым смешали в кровь будущего потомства молдавскую, греческую, польскую (читатель помнит Альфонсину Викентьевну) и теперь чешскую крови. Только четыре, да это пока. То ли ещё впереди?

Дедушка Ипполит вынужден был по причине продажи имения, в котором он был управляющим, поступить на работу конторщиком винзавода, затем должности менялись, как и места работы. В это время в семье появляется сначала сын Николай (1898) и следом  дочь Вера (1900). Снимок сделан в 1901 году явно в фотоателье, поскольку кадр хорошо выставлен: Ипполит с благообразной бородкой и усами сидит с сыном (нашим будущим отцом) у колен, жена красива в причёске с дочерью на руках, а рядом стоят её брат Владимир и сестра Евгения Урбаны. Жена уже четыре года носит фамилию Бузни. Всё идёт хорошо.

В 1910 году дедушка работает управляющим имением и винокуренным заводом в селе Янауцы Хотинского уезда. Ну, кто не знает, Хотин - это один из древнейших городов Западной Украины на берегу Днестра. И прожил бы он со своей растущей семьёй счастливо, да началась Первая мировая война. Европа бурлила. Немецкие и австро-венгерские войска, хоть и медленно, но продвигались на восточном направлении, захватив Варшаву, Львов, Пинск.

Ипполит Бузни не стал дожидаться прихода вражеских войск, а принимать участие в войне в сорок шесть лет он не собирался, и потому перебрался вместе с семьёй на постоянное жительство в Крым, где опять же стал работать управляющим теперь уже имения Пятаковых поблизости от Симферополя. Здесь его и застали революционные события в России, отразившиеся на нём самым непосредственным образом, поскольку бойцы революции на волне всеобщей борьбы с буржуями и помещиками арестовали и нашего деда, как угнетателя крестьян. И вот тут-то вышла такая история, что сами крестьяне имения Пятаковых выступили в защиту готовящегося к расстрелу бывшего управляющего и написали письмо, названное удостоверением, в котором писалось с буквой ять в конце слов буквально следующее:

« Январь 17, 1918

                                               Удостоверение

Выдано нами, жителями д. Кара-Кият, управляющему Ипполиту Николаевичу Бузни в том, что он за всё время отбывания управляющим Имением ни в чём предосудительном не замечен; как с нами крестьянами, так и со служащими и рабочими обращался всегда очень хорошо и вежливо, выплачивал следующие рабочим деньги согласно договорам и постановлениям рабочих союзов вполне аккуратно и, как нам известно, выдавал казгодные; харчи рабочим выдавались очень свежие; работа производилась согласно постановлениям союзов, и за излишние часы уплачивалось отдельно; никаких претензий со стороны рабочих мы не слышали. Сам управляющий очень бедного состояния и никакого имущества не имеет, в чём подписуемся»

Дальше идут более пятидесяти подписей, включая тех, кто подписался за себя и за неграмотных, о чём также сообщалось.

Деда не расстреляли. Он вступил в профсоюз садоводческого товарищества, был назначен инструктором по садоводству, затем инспектором по огородничеству. Ему даже выдали мандат, который гласил:

«Предъявитель сего т. Бузни Ипполит Николаевич, как инструктор по садоводству и огородничеству, назначается для обследования садов и огородов, находящихся в черте гор. Симферополя.

Всем начальникам милицейских участков надлежит оказывать т. Бузни возможное содействие». И подписи члена Коллегии, заведующего отделом и делопроизводителя, скреплённые печатью.

Позже работал счетоводом, помощником бухгалтера, бухгалтером до 1932 года, когда врачебная комиссия признала его инвалидом третьей группы по причине болезни сердца. У нас сохранилось трогающее душу письмо деда в Райстрахкассу с просьбой о переосвидетельствовании. В нём писалось:

«Ввиду усилившегося порока сердца, в связи с чем я лишён возможности зарабатывать себе средства на существование и лишён возможности существовать без посторонней помощи и ухода, прошу Райстрахкассу назначить комиссию для переосвидетельствования состояния моего здоровья на предмет перевода меня в высшую группу инвалидов. Ввиду того, что я лишён возможности передвигаться с места на место в связи с тяжёлым состоянием своего здоровья, прошу комиссию назначить в Курмане, где я в настоящее время проживаю и нахожусь на лечении у врача Лысогорова».

Письмо написано 7 февраля 1933 года, а через месяц податель его умер, так что его теперь уже вдове Бузни Анне Александровне, которая никогда не работала, пришлось сразу же писать новое письмо в Райстрахкассу:

«Прошу назначить мне причитающуюся пенсию после смерти моего мужа, бывшего пенсионером 3 гр. Прилагаю необходимые документы» и перечисляет свидетельство о смерти, копи метрики о рождении, пенсионную книжку, справку об имуществе. Так и закончилась жизнь дворянина, подтверждением чему осталось у нас лишь Свидетельство о том, что «Дворянин Ипполит Николаевич Бузни приписан, по отбыванию воинской повинности к седьмому призывному участку Хотинского уезда». Выдан документ был в 1890 году, когда деду было 20 лет от роду.

А мы могли не родиться

Папа наш, Николай Ипполитович, после переезда родителей в Крым сразу же в 1915 году поступил учиться в Симферопольскую гимназию. В трудовом списке, заведенном в 1927 году наш будущий отец так описал начало своей трудовой деятельности:

«1917 г. Находился на обучении в средней школе (Симфероп. Гимназии), в летний период 1917 г. работал в имении Кара-Кият мотористом при моторе, качающим воду для огорода. Зимний период находился снова на обучении в 8 классе.

1918 г. Весной окончил гимназию и летом работал мотористом и табельщиком в том же Кара-Кияте, осенью поступил в Крымский университет на физико-математическое отделение, где обучался зиму и весну 1919 г., жил в общежитии на собственный заработок уроками.

1919 г. Весною вышел из университета ввиду отсутствия средств к существованию и летом работал на Бельбекской долине и Салгирской долине  садовым рабочим, а в д. Любимовке, кроме того, делопроизводителем инструктора по садоводству и огородничеству. Осенью был мобилизован белыми, как студент, и находился на военном обучении один месяц, когда, выхлопотав льготу первого разряда, как единственный сын, был освобождён от военной службы. На фронте не был. Осень и зиму 1919-20 г. был безработным.

1920. Весной и летом работал садовым рабочим на Альминской долине, на лесных разработках на перевале Таушак-Базар пильщиком со сдельным заработком до прихода сов. власти.

После прихода сов. власти был секретарём Ревкома в д. Кара-Кият Симферопольского района».

В этом довольно подробном описании в официальном документе наш папа, конечно, не мог упомянуть одну замечательную историю, которая произошла с ним и его товарищем. Он пишет, что побывал на военном обучении у белых и был освобождён как единственный сын в семье. А на самом деле он рассказывал нам вот что:

«В Симферополе было смутное время. В город приходили то красные, то белые, а то и зелёные были. И все призывали к себе на службу студентов. А воевать им вовсе не хотелось. Патриотизм в юных головах ещё не выработался, то есть он не был чётко выражен - за кого воевать. Белые, призвали, а куда деваться - пришлось идти. Только решили два парня, один из них наш Николай, сбежать от службы, и отправились они пешком в Севастополь. Старались не попадаться никому на глаза, да наткнулись неожиданно на солдат. Те арестовали беглецов, посадили в сарай, а на утро повели под ружьём на расстрел, как дезертиров.

И не родились бы мы четверо детей, если бы осуществился расстрел. Но в это время навстречу расстрельной процессии ехал на машине командир повстанческой армии, действовавшей в тылу у барона Врангеля, Мокроусов. Алексей Васильевич, так звали Мокроусова, хотя настоящее имя его было Фома Матвеевич, тут же узнал в конвоируемом  под ружьём Николая Бузни, в доме которого он бывал ещё в 1917, будучи членом Севастопольского Совета депутатов от партии анархистов. Теперь он сражался за большевиков, и это его солдаты вели двух студентов на расстрел, который он незамедлительно отменил, посадил юношей в свою машину и, смеясь, спросил Николая: «Ну, что, видел смерть в глаза?»

До рождения первого сына прошло десять лет, во время которых Николай Ипполитович работал счетоводом в разных местах, а больше всего в селе Кара-Кият, где жили его родители. И что интересно, о нём тоже писали письмо крестьяне, защищая его по какому-то поводу. Вот его содержание:

«Мы, нижеподписавшиеся, жители др. Кара-Кият Бахчи-Эльского с/с Симфер. р(айона) настоящим заявляем, что гр. Бузни Николай Ипполитович хорошо нам известный чл. к(ооператива), он большее время с 1915 г. по 1924 проживал в дер. Кара-Кият. Гр. Бузни сын б(ывшего) управляющего быв. имения Пятакова «Кара-Кият», на земле которого мы были скопщиками. Отец его в бытность свою управляющим никому из нас вреда не причинял, а наоборот помогал советами. По приходе же Соввласти в Крым помогал в организации совхозов и артелей в районе дер. Кара-Кият, а также был секретарём революционного комитета. Мы знаем также, что гр. Бузни Н.И. не воевал против Советской власти, не был ни на каких фронтах, а только в 1919 году на один месяц мобилизован белыми на военную подготовку, после чего был освобождён, как единственный сын, остальное время до прихода Соввласти он, как мы слышали, работал в Альминской долине по садам и огородам и короткое время был на лесных разработках. Гр. Бузни вполне можно считать пролетарием, так как в гимназии в 1917-1918 годах он в каникулярное время работал мотористом при искусственной поливке огорода, а когда организовалась в саду имен. «Кара-Кият» артель «Энергия» , то он стал членом ея и в продолжении трёх с лишним лет работал в саду и на огороде наравне с прочими членами артели.

Гр. Бузни был хорошим общественником, проводил культурную работу в деревне, он организовал в дер. драматический и хоровой кружок, активно в них участвуя, а также безвозмездно преподавал уроки пения нашим детям в Кара-Киятской школе, участвуя также по организации детских вечеров. В общем итого, нужно сказать, что гр. Бузни всегда был многим нам полезным. Поэтому у нас о нём сложилось за долгие годы совместной работы мнение как о честном работнике, товарищески относящемся к рабоче-крестьянскому классу и стремящемся к проведению идей Соввласти». Дальше идут 18 подписей.

Такую же примерно характеристику нашему будущему отцу дают в удостоверении от 8 мая 1926 года, выданном ему о том, что он избран на общем собрании секретарём рабочкома рабочих и служащих совхоза «Саи» Евпаторийского Райкома.

И, наконец, наш Николай встречается в Симферополе с девушкой на одиннадцать лет моложе его, Александрой или Шурой, и воспылал к ней настоящей любовью. При этом нельзя не сказать, что, несмотря на свою «сухую», казалось бы, работу счетовода и бухгалтера, Николай был по натуре очень романтической  и поэтической личностью, как и встретившаяся ему на жизненном пути юная красавица. Об этом можно судить хотя бы по письмам, бережно сохранёнными мамой. В одном из них он пишет своей невесте строки, которые, кажется, трудно ожидать от тридцатилетнего человека, окончившего только что бухгалтерские курсы:

«7/X-28 Какая дивная, тихая, звёздная ночь! Я совсем один, и мне так безумно хочется быть с моей милой, дорогой кисонькой, с моей ненаглядной крошкой.

Я хотел бы услышать, как радостно ты

Тихим смехом своим засмеёшься,

А горячие щёчки вдруг спрячешь в цветы

И к груди моей крепко прижмёшься.

И от счастья шепчу я: «Невеста моя,

Ненаглядная, милая детка,

Как я сильно люблю тебя, прелесть моя,

Как мне жаль, что мы видимся редко.

 

Гляди кось, я тоже кое-как рифмую. Это всё ты виновата, моя кошечка. Всё это - моя любовь к тебе, моё счастье.

Я очень часто стал задумываться, идя по улицам, никого не замечаю, и даже, когда окликнут, то отзываюсь не сразу, а потому надо мной смеются, говорят, что я похож на влюблённого. Я этого не отрицаю, ведь правда! Уж одни письма, что я так часто получаю от моей дорогой невесточки, говорят за это. Шурёночка, страшно хочется опять получить письмо от тебя, я так люблю читать твои письма.

Что то ты делаешь теперь? Вероятно спишь, детка? Или строишь планы будущего? Ты знаешь, мне снилось, что мы с тобой уже женаты и сидим у берега моря, и место как раз то, что я любил когда-то в деревне Любимовке. И будто мы сидим с тобой на берегу и бросаем в море камешки, а ты вдруг стала посыпать меня песком. Я это возьми да рассердись на тебя и в наказание поцеловал тебя в ушко. А ты давай хохотать и отбиваться от меня, и мы так расшалились, что чуть не упали в море, а тут подошла Л.А. и стала упрекать нас в шаловливости, называя проказниками и маленькими бездельниками.

От этого сна я проснулся и долго не мог уснуть, всё время думая о тебе, представляя картины нашей будущей счастливой жизни. Да, знаешь что я сделаю? У меня есть негативы снимков моих папы и мамы, я их отпечатаю, когда куплю фотобумагу в Симферополе, и дам тебе и Лидии Андреевне, чтобы она хотя бы на карточке познакомилась с моими родными. Что-то от них ещё ничего нет. Вероятно только успели получить моё письмо. Но знаешь ли, не смотря на то, что я скучаю, что мне очень хочется тебя видеть, я всё же целый день весел. Я снова пою «Снегурочку» и «Я помню вечер - мы с тобой на берегу сидели».

Шурочка, моя лучезарная деточка, ещё целая неделя до встречи. Как скучно. Целую мою дорогую крепко и жду письма. Привет всем. Коля»

А в следующем письме любимой, тоже со стихами и шутками, есть и более прагматичные строки о представляемой будущей жизни:

«Да, Шурёночка, здесь продаётся высокий, в мой рост, олеандр в цветочном вазоне за 3 руб. и два вазона тоже олеандра, но поменьше, тоже за 3 руб. Так вот как ты думаешь, стоит ли купить? Я сказал, что, возможно, куплю, посоветовавшись с тобой.

Как жаль, что ещё так далёк день нашей свадьбы, и что ещё всё так неопределённо, где мы будем жить и прочее. Вот видишь, прекрасный случай приобрести цветы, которые комнату делают такой уютной, и не решаешься из-за этой неопределённости. Непременно надо день свадьбы приблизить.

Я всё больше убеждаюсь в том, что из Джанкоя в теперешнее время мне нельзя уезжать, т.к. перспективы на будущее здесь гораздо лучше, чем в Симферополе. Мне ещё несколько землемеров предлагали взять меня весною к себе в партию, и обещают в одно лето сделать из меня землемера. А ведь это не дурно: без работы землемеры не бывают никогда, да и оплачивается их труд прекрасно, а материальная обеспеченность в нашей жизни играет громадную роль и в особенности нужна в семейной жизни, жизни, дающей новую жизнь. Ты знаешь, о чём я говорю?...

Я часто представляю себе картину, когда мы вечером, сидя в уютной комнатке, будем забавлять смеющегося, прелестного, всего в кружевах, малыша, а затем будем укладывать в люльке, освещённой мягким розовым светом, рассказывать ему сказки».

Землемером, правда, Николай Ипполитович не стал, хоть и работал в наркомземе главным бухгалтером, но любовь, дети и олеандры в квартире были.

А кем же явилась к нему его ненаглядная избранница?

История мамы

В давние-давние годы привезли в Россию из Турции мальчика. То ли воевали в те времена с турецким пашой, да оказался мальчонка без родителей и кто-то взял его с собой, то ли ещё почему, но дали мальчику фамилию Туркин. Вырос он и оженился на россиянке, которая родила ему в 1856 году девочку Машу. Она-то и стала нашей прабабушкой, когда вышла замуж за белоруса Андрея Егоровича Миронова, служившего канониром в русском воинстве, а потом писарем, хотя отец его был крепостным крестьянином, и родила нам будущую бабушку Лидию Андреевну. Её нам довелось хорошо знать и любить за удивительно добрый нрав учительницы гимназии.

А связала она свою судьбу с белорусом Владимиром Гущинским, матерью которого была полька Александра Ставрович, что добавило нам к турецкой, русской и белорусской крови ещё немного польской к той, что уже была. Поэтому, если говорить о кровном родстве, то я бы затруднился сказать, чьей крови в нас больше: чешской, молдавской, греческой, турецкой, русской, белорусской или польской. Всего понемногу в кровеносных сосудах.

Но вот я смотрю на фотографию большой семьи из тридцати четырёх человек (29 - взрослых и 15 - детей)  1912 года, и к ней у меня имеется интересный документ. Это приглашение родственников на празднование золотой свадьбы. Текст отпечатан на пишущей машинке с буквами ять и высокопарным слогом. Привожу его полностью:

«Милостивый Государь!

Свидетельствуя всем и всему Вашему семейству своё почтение, настоящим имею честь предложить Вам следующее: близким и родным по крови, как нам, так и Вам, дорогим нашим родственникам, Терентию Егоровичу Почкаеву и супруге его Ефросинии Сазоновне Почкаевой 29 апреля сего текущего года наступает 50-летие со дня их бракосочетания, что знаменует собой золотую свадьбу.

Желая почтить такую редкую совместную их жизнь, мы остановились на той мысли: пусть эта память 50-летия союза супружеской любви, верности останется светлым днём в сердцах всех близких и дальних их родственников, пусть послужит она руководящим примером единодушия в нашей же семейной жизни, а им на старости лет /обоим вместе 156 лет/ настоящим чествованием отраду и, быть может, последнюю для них в сей скорбной жизни радость.

Мы, представители сего чествования, крайне бы желали, к великой нашей радости, видеть всю собравшуюся на это чествование семью из фамилий Почкаевых, Красницких, Ставровичей и Гущинских в одном месте, помолиться о здравии наших дорогих юбиляров и собственном, и да послужит оно к сплочению всех этих отдельных самих по себе членов в такую массу, в которой мы, надо сознаться, нуждаемся, и от отсутствия которой /сплочённости/ страдаем во всех формах нашей земной жизни.

Мы надеемся, что Вы, Милостивый Государь, откликнитесь на этот душевный призыв, не считаясь с некоторыми, быть может, отрицательными для сего условиями и почтите с Вашим дорогим семейством пожаловать к нам к этому дню, в воскресенье 29 апреля на станцию, где будет всё подготовлено для приёма наших дорогих гостей.

О Вашем намерении покорнейше просим сообщить нас не позднее, как за три недели до наступления праздника».

К письму прилагался порядок чествования юбилея, включающий в себя присутствие в местной церкви на Божественной литургии и молебне, фотографирование всех родственников в доме, игру оркестра, с 4 до 6 вечера общее ознакомление всех с вопросами о семейной, религиозной и политической жизни, с 8 до 9 отдых и прогулка, ужин. От главы каждой семьи требовался определённый взнос, который включал стоимость фотографий, рассылавшиеся затем по почте. Ответ просили прислать на станцию Орша, туда, где родилась наша мама.

Этот снимок на юбилее я и рассматриваю. Слева на нём вижу гордую осанку красивой женщины с медальоном на груди. Это наша бабушка Лидия Андреевна. Неподалеку от неё с медалью на сюртуке сидит её отец, наш прадед Андрей Егорович Миронов с нашей трёхлетней мамой у его колен. По правую руку от него находится его жена Миронова (бывшая Туркина) Мария Александровна, а по левую руку с нашей будущей тётей Маней на руках торжественно восседает юбиляр Почкаев плечом к плечу со своей супругой, на коленях которой наш будущий дядя Тёма, впоследствии ставший страстным охотником и рыболовом. За спиной у бабушки стоит её муж Владимир Андреевич Гущинский. Но мы с ним знакомы только по фотографиям. На фото справа стоит, скрестив руки, бабушкина сестра Елена Андреевна, получившая после замужества фамилию Голенко, знаменитую уже тем, что её сын Георгий Борисович, наш двоюродный дядя, воевал на финском фронте, а после войны стал адмиралом военно-морского флота СССР, и мы были очень дружны и до сих пор не прерываем связи с семьёй его сына, нашего троюродного брата Андрея.

Но я уже забежал вперёд. После того, как наши будущие родители поженились, они сразу же позаботились об осуществлении папиной мечты, так что в 1930 году появился сын Рома, через семь лет дочь Галя, а спустя три года, накануне войны, родились и мы - близнецы - Женя и Тёма. Папа, хоть и был в солидном возрасте, ушёл на фронт, правда, служил, как грамотный человек, писарем в части (кому-то ж надо было выполнять и эту работу), а вся наша семья была в военные годы в эвакуации, о которой я вспоминал в своём стихотворении «Сорок первый»:

Нам повезло –

успели переправиться

туда,

куда снаряд не долетел.

И в детской памяти

прошла эвакуация

лишь голодом шатающихся тел.

Заключение

В нашем архиве сохранились и письма папы с войны, и письма мамы папе на фронт, и письма бабушки из Симферополя, когда она с нетерпением ждала нашего возвращения и всё высматривала любимый поезд, в котором надеялась увидеть дочь и внуков. Открытки от папы приходили иногда на фирменной бумаге с изображением в углу звезды с серпом и молотом посередине и надписью: «Красноармеец! Презрение к смерти рождает героев! Не знай страха в борьбе за нашу Родину, за наши города и сёла, за наших отцов, матерей, жён и детей». Вот, например его письмо, написанное 5 июля 1942 года на одной странице, которая складывалась втрое перед отправкой и заклеивалась:

«Дорогие! Пишу под впечатлением очень грустным. Пришлось нашим войскам отдать Севастополь, и пока что наши мечты об освобождении Крыма и возврата туда на старое место на некоторое время откладываются. Я думаю, что мы пойдём туда скоро, но пока об этом не слышно. Нахлынули воспоминания: как я в Симферополе в коляске возил по ул. Горького наших близнецов, как Галочка пела «Ой, пропали гуси, один серый, один белый», прогулки на ставок и рыбная ловля с Ромой, купание, катание в лодке, санаторий Кучук-Ламбат, курсы бухгалтерии и наши прогулки.

Читаете ли вы газеты? Почему не пишешь, получила ли справку, которую я послал заказным письмом. Очень мало вы мне пишете, я обижаюсь и сам перестану писать вам в наказание.  В последнем коротком письме было обещание подробного письма, и я его не имею, а беспокоюсь я ужасно, так как ты писала о том, что заболел Тёмик и ты не можешь достать для него Сульфедин. Сейчас лето - и желудочные болезни, как ты знаешь, очень опасны для ребят, тем более, если у них дизентерия или холера, сульфедин надо достать обязательно, я бы вероятно это сделал.

Шурочка, если ты мне пришлёшь от врача справку о серьёзности болезни Тёмика, то меня смогут отпустить в кратковременный отпуск, и я либо по дороге, либо в Степанакерте или в Тбилиси достану сульфедин с таким расчётом, чтобы хватило на будущее. Только с присылкой справки поспеши, очень уж хочется увидеть вас и помочь в ваших делах путём личного посещения Азторга, секретаря Райкома и вашего начальства. Это возможное дело, некоторые у нас уже побывали в отпуску.

Срочно пиши, как твои денежные дела. Если увидимся, поговорим многое, а когда пишешь, многое, о чём думал написать, забываешь в момент писания письма. Я живу по-старому, пишу день-деньской, жду новостей от вас и с фронтов. Целую вас всех крепко. Ваш Коля

От кого получаете письма? Не думаете ли ещё уезжать в деревню? Очень прошу, пиши чаще, если есть конверты, пришли. Как здоровье Юрика, мамы и Маруси? Как ведут себя Рома и Галя? Целуй их и наших близнецов».

Но если это письмо написано мелким убористым почерком, то письмо старшему сыну Роме (ему тогда уже исполнилось 12 лет) папа писал крупными буквами, чётким почерком:

«8/VI-1942 Дорогой Ромочка!

Хороший ты у меня сынок, что не забыл своего папку и написал ему несколько строк; когда вернусь домой, крепко расцелую тебя за это, ты представить себе не можешь, как я был рад твоему письму, хотя ты его и не закончил и не подписал, но это пустяки. Я хочу тебя просить об одном важном для меня деле, которое, я думаю, ты будешь выполнять, если меня любишь. Это вот какое дело: мама очень всегда занята работой в учреждении и дома и часто писать мне письма не может, поэтому я прошу тебя не реже, чем через 2-3 дня писать мне письма о том, как вы живёте подробно без прикрас и хорошее и плохое, какие успехи наших близнецов Жени и Тёмы, как поживает моя Галюська, как их кормят в яслях и детском саду, что вы достаёте для питания деток и что сами кушаете, как с хлебом, хороший или опять плохо выпеченный, регулярно его получаете, не болеете ли, читаете ли газеты, какая у вас погода, что есть на базаре и почём, как ты справляешься с домашними делами, читаешь ли книги и решаешь ли задачки, кто где спит и как спите, исчезли ли блохи?

Одним словом, пиши обо всём, не забудь написать, как живёт бабушка и Маруся с детками, как здоровье Юрика, от кого ещё получаете письма.

Мне живётся неплохо, работаю много, целыми днями пишу и пишу, недавно на три дня уходили в поход на учения.

Недельки через 2-4 поедем крушить своей артиллерией фашистов и освобождать от них нашу Родину и в частности наш Крым и Симферополь. Я здоров, только от недостатка витаминов имею на ноге фурункул.

Целую тебя, Галочку, Женюрку и Тёмочку несчётное число раз, очень по вас тоскующий папа».

Мы жили в Азербайджанском городе Агдам, а письма приходили из Тбилиси, где стояли наши войска. Отец служил в 5-й батарее артиллерийского полка. Он просил писать почаще. Не знаю, кому было труднее: ему на фронте или маме в тылу. Приведу одно письмо мамы, написанное сразу после отправки семьи в эвакуацию, точнее после прибытия на место в октябре 1941 года, когда отец был ещё в Крыму, а немецкие войска только подходили к нему. Письмо написано частично чернилами, а частью карандашом на старом бланке промыслово-кооперативного товарищества. Видимо, другой бумаги для письма не было. В нём писалось:

«Дорогой Коля!

Получили твою телеграмму 13-го, наверно в ответ на ту, что мама послала тоже. Ну, мы устроились в общем так. Живём в комнатушке при дет. площадке. Спим пока на полу. Сделают три топчана. Больше не станет. Маруся работает в кухне: копает картошку, жнёт коноплю. Мы с мамой помогаем дет. площадке кое-что. Хлеб и картошку получаем. Мама ездит на базар в Отрадное по воскресеньям, покупает яблоки, лекарства и что унесёт из продуктов: масло, сало. Здесь можно найти курицу за 8, гуся за 15 р., а вот муки нет. Купила мама глиняной посуды для молока. Съедаем 4-5 литров в день. В общем не голодаем, только не хватает овощей и фруктов. Семечек много. Табаку нет. Мама поневоле бросает курить. Рома пошёл в школу 4-летку. Нету книг. Если можно выслать бандеролью, пришли, Коля, его историю грамматики и достань остальные для 4 класса: географию, задачник, хрестоматию и др. Если можно, то присылай какие-нибудь журналы или книги для чтения. Это, если придётся здесь зимовать, помрёшь с тоски. Газету здесь видим редко, новостей не знаем. Не жалеешь ли, Коля, что отправил нас сюда? Галя каждый день спрашивает, когда папа за нами приедет. Далеко забрались, теперь хочешь - не хочешь, вернуться нельзя. (Дальше письмо написано карандашом). 20/IX. Продолжаю. Посмотри, Коля, и напиши, дома ли мой жакет и детские пододеяльники. Матрацы ты, наверное, не положил. Ах, как плохо. Получили твою открытку; очень все обрадовались, так хочется домой, только скоро ли? Не хватает нам многого: диэтичного питания, одежды для детей, галош, света, кончаются свечи, керосина нету. По приезде дали лампу - уже выгорела. Галя и я страдаем желудками и кроме того меня зубы день и ночь не дают покоя. Сделали нам 2 топчана. На одном Маруся с Юрой, на другом я с одним и Галей. Другой малыш на детской раскладушке и Томила. Мама с Ромой пока без места, но будет и им. Купила тапочки вместо туфель. Из Темрюка послала тебе телеграмму. Разве не получил?

Как мы ехали, я пока тебе не пишу. Скверно приходилось. Не спали мы втроём взрослые почти все ночи. Малыши с голоду высохли. Теперь немножко отошли. Очень благодарна я только Мазур и Рае за помощь. Спасибо Евдокии Михайловне, что вернулась за чайничком. Как бы мы обошлись без него? Передай ей большое спасибо. Он нас выручал: хоть кипятку доставали в дороге. Напиши, Коля, как ты дежуришь. Я думаю, тебе не скучно с Александрой Ивановной, Муськой, Полей, словом, утешителей много. Ну, целую крепко. Пришли бумаги».

Такая была переписка. Шли годы войны с горечью поражений и радостью побед. После окончания войны мы вернулись из эвакуации в Симферополь. Жили на улице Дражинского в небольшой двухкомнатной полуподвальной квартике две семьи. Многие спали на полу. Тикали часы-ходики. Дядя тёма однажды во сне схватил рукой опустившуюся над ним гирю часов и оторвал её. Днём он пытался разорвать цепь руками и не смог, а во сне удалось.

Папа вернулся с фронта и устроился работать главным бухгалтером в Ялте сначала в санаторий «Нижняя Ореанда», а, спустя два года, перешёл на ту же должность на кинофабрику, ставшую потом киностудией художественных фильмов, откуда и ушёл на пенсию и дожил до девяноста пяти лет, исполняя обязанности добровольного дежурного в Ялтинском горно-лесном заповеднике. О том, что он потомственный дворянин мы никогда не вспоминали, потому что не было такой необходимости. Мама занималась в основном воспитанием детей, иногда подрабатывая счетоводом или бухгалтером в разных организациях, пока не вышла на пенсию.

Дети выросли. Старший брат работал на киностудии мастером звукоцеха. Киностудия сейчас влачит жалкое существование, а когда-то гремела своими фильмами. Сестра закончила сначала техникум, а потом Одесский технологический институт и устроилась на работу мастером Ялтинского рыбокомбината, выпускавшего известные на всю страну рыбные консервы с маркой «Рыбка под зонтиком», и проработала там до конца своей жизни. Сейчас от комбината не осталось даже стен.

Мы с братом-близнецом теперь одни из ветеранов нашей семьи. Артемий учёный, доктор наук, преподаёт в Симферопольском университете. Я разъезжал в загранкомандировки в качестве переводчика, преподавал английский язык в институтах, пишу книги и статьи. Жена моя наполовину русская, наполовину карелка, чем добавила немного карельской крови в разнообразную кровь нашей дочери. Так складывалась история семьи Бузни, а как она пойдёт дальше - это уже другой рассказ. Но завершить историю я хочу своей поэмой, посвящённой этой же теме.

 

    МОЯ НАЦИОНАЛЬНОСТЬ - ЧЕЛОВЕК

                                            Поэма о важном    

1

И в Тамбове я помнил про Крым,

но не тот, что в руках был Батыя,

а другой, что себе я открыл,

раздвигая небесные крылья...

 

Я родился под сердцем его,

беспокойным в чреде революций.

Моё детство счастливо легло

в колыбель симферопольских улиц.

 

Звёзды добрыми были в тот день,

как и тысячи звёздных лет прежде.

Я родился, и должен теперь

оправдать их большие надежды.

 

Через первые годы мои

говорливые воды Салгира[1]

животворной струёй протекли,

открывая сокровища мира.

2

Мой край, что опоясан пеной моря,

подарен мне пять тысяч лет назад.

Я скиф, я тавр,
и пусть со мной не спорят.

Не опровергнуть слов, что я сказал.

 

Мой слог пророс из хеттского наречья,

славянским распустившимся цветком.

Шумеры и аккады из Двуречья

не знали, но мечтали о таком.

 

Мои слова рождаются из песен,

назад пять тысяч лет напетых мне.

Кто знает все любви большой предтечи?

И на какой плывут они волне?

3

Ещё тогда волна ласкала берега

горы, уснувшей возле моря, как медведь,

что б я сегодня к морю Чёрному шагал,

чтобы сегодня мог о Чёрном море петь.

 

Какие б ветры ни гуляли над тобой,

мой край любимый, где родился я и рос,

я крымский скиф и тавр, и я навеки твой,

и прорасту через тысячелетье гроз.

                4

Я скиф, я тавр, я россиянин,

на русской крови я взращён,

на четверть чех и молдаванин,

поляк и белорус ещё.

 

А если глубже покопаться,

то мой прапрадед турок был.

Его в Россию взяли в рабство,

мальчонкой -

он смышлёным слыл.

 

В России вырос, оженился

на русской девице как раз.

И хоть давно сам обрусился,

но дочка Туркиной звалась.

 

А уж она, на белоруса

любви тенёта разбросав,

мне мать родила белорусскую,

вложив турецкие глаза.

                5

Я не любитель наций никаких.

Ведь я родился интернациональным.

Не нужно говорить  мне «Ну и псих!».

Я русским вырос под звездой братанья.

 

Да, русские прошли через монголов,

оставив у себя следы татар

и поглотив их корни в русском слове,

как поглощает небо дым и пар.

 

И облака плывут и небо красят,

хоть небо хорошо само собой.

Впитали мы и англичан и басков,

французов, немцев, как никто другой.

 

Мы русские во всём гостеприимны.

Таков обычай на моей Руси.

Всех принимаем и в труде, и в гимне,

любовь ко всем с пелёнок мы растим.

 

Но все ли? Вот вопрос задам вначале.

Ответ не ляжет в строчку без печали.

                6

Вопросами на площади палатки

у здания правительства стояли.

Татары крымские в руках кепчонки жали

и голосили, что не всё в порядке.

 

Их Сталин, мол, убрал совсем из Крыма
за чьи-то смерти, за предательства отдельных.

Плохих в любом народе меньше – верно.

Но истина не сразу всем открылась.

 

Когда Батый на Русь ордами двинул,

жёг сёла, русских женщин забирая,

копьём в чужую землю упираясь,

он не считал себя несправедливым.

 

Но то была пора средневековья.

Цивилизация пришла в народы.

В народе русском поговорка ходит:

Глаз вон тому, кто старое припомнит.

 

Крым русский ли, татарский, украинский?

Такой вопрос казался раньше детским.

Все знали лишь одно, что Крым советский.

И всем один закон был для прописки.

                 7

Прошли года, но память не уходит.

Прибалтика, Молдавия, Кавказ.

Весь мир перекосился, стал уродлив.

Рознь наций лопухами разрослась.

 

И листья лопухов, что глушат совесть,

врастают в улицы и транспорт городов,

в смертельный муджахеда прячась пояс,

выглядывая из парламентских домов.

 

Почто? Зачем? Кому всё это нужно?

Пройдут века, и больно будет всем

за это время жидкое, как лужи,

и грязное от мрази лживых дел.

 

Зачем живём?

Берёзы не ответят,

прошелестев стихами под рассвет.

Мы на земле все маленькие дети.

Купели нашей миллиарды лет.

 

Миг нашей жизни должен быть достойным,

зерном, проросшим колосом хлебов,

где каждый колос счастлив тем, что волен,

и для всемирной жатвы он готов.

                8

Я скиф, я тавр, я киммериец,

я славянин и в чём-то грек.

Моя,

прошу вас, присмотритесь,

национальность – Человек!

 

И я пою мою поэму

национальности своей.

Иную веру не приемлю.

Я верю ценности людей.

 

Ни раса, ни национальность,

ни вера в чьё-то божество

не успокоит мир наш славный,

не даст нам счастья торжество.

 

Лишь только вера в человека,

лишь только вера в день-деньской,

когда нет наций, нет расцветок,

нам принесёт любовь с собой.

 

Я скиф, я тавр, я киммериец,

я славянин и в чём-то грек.

Моя,

прошу вас присмотритесь,

национальность – Человек!

 

 

СЮЖЕТ ДЛЯ РАССКАЗА

Всё ближе и ближе к осени. Поезд мягко катит по рельсам, пропуская мимо окон напоённые зеленью поля, лесочки с истомлённой от летнего жара листвой, неожиданно выскальзывающие из-под холмов речушки, на берегах которых нет-нет да и заметишь рыбаков с выставленными, словно длинные штыковые винтовки, удочками, скользящими по слегка взволнованной поверхности воды кривыми отражениями. Травы местами ещё не скошены, поднимаются возле полотна дороги высокими стенами, словно охраняют бегущие поезда от падения.

На верхней полке купе лежит молодой человек лет восемнадцати, коротающий время в наблюдении за проплывающими перед глазами пейзажами. Молодая романтическая натура его рисует в воображении фантастические картины, в которых сам мечтатель, естественно, выступает в роли героя-любовника. Своими мыслями он делится вслух, как это часто бывает в поездах, где случайные попутчики часто, вынужденные обстоятельствами совместного путешествия, становятся собеседниками по самым различным темам.

В данном случае собеседником молодого человека с верхней полки был мужчина средних лет, лежавший на нижней полке, но не на той, что под полкой юноши, а другой, над которой  лежала, свернувшись калачиком, и крепко спала девочка лет десяти. Стало быть, юноша со своего верхнего положения, положив голову на локоть, мог легко видеть лежавшего внизу мужчину.

Время было дневное. Путь предстоял ещё долгий. Временные жители купе недавно дружно пообедали, объединив имевшиеся у каждого продукты. Впрочем, вкладывать в общий котёл пришлось только молодому человеку, поскольку трое его спутников были одной семьёй. Пообедав, жена и дочь устроились на своих полках и мгновенно уснули, а обоим мужичкам днём не спалось.

Мужчина на нижней полке, лёг головой к окну и развернул газету, имеющую явно медицинский уклон. Юноша восхищался пейзажами и мечтательно говорил  негромким голосом, боясь разбудить спящих:

- Мне бы очень хотелось написать какую-то драматическую историю, которая могла бы с нами приключиться. Представьте себе, едем мы с вами сейчас, и вдруг перед поездом появляется неожиданное препятствие. Скажем, медведь выскочил из лесу, или метеорит упал где-то впереди. Так что машинист поезда просто вынужден резко затормозить и остановить поезд. Последний вагон плохо закреплён и, перевернувшись на бок, падает в эту высокую траву, которой так много сейчас на нашем пути, и потому не разбивается, а только слегка мнётся. Пассажиры, конечно, испуганы, выкарабкиваются кое-как из вагона и попадают в эту самую траву. В ней-то, в травяной чаще, встречаются молодой человек с девушкой. Он помогает  ей выбираться, но они попадают в лес, плутают, сталкиваются с разными приключениями, а, в конечном счёте, влюбляются друг в друга, и всё кончается счастливо. Как вам такой сюжет? Нравится?

Мужчина на нижней полке, слушая юношу, отложил газету на согнутые колени и загадочно улыбался. Это был человек крупного телосложения. Руки его представляли из себя несколько странное сочетание силы и нежности. Под короткими рукавами летней сорочки ярко белого цвета были заметны бицепсы, присущие либо штангистам и боксёрам,  либо людям тяжёлого физического труда, тогда как пальцы, несколько удлинённые, напоминали скорее пальцы пианиста или гитариста, одним словом, музыканта. Столь же противоречивым казалось лицо с крупным носом, большим подбородком, внушительными щеками и в то же время несущее на себе черты тонкой интеллигентности, которая создавалась, возможно, благодаря очкам в тонкой оправе из белого металла, но скорее, пожалуй, глазами, смотрящими из-за стёкол с какой-то особенной внимательностью, привитой вероятно профессией, многолетней привычкой всматриваться в находящегося перед ними человека.       

На заданный юношей вопрос ответил:

- Друг мой! Извините, что так называю. Надеюсь, не обидитесь? Разрешите дать вам совет опытного человека. Я не писатель, но мне думается, что тем, кто хочет стать настоящим писателем, не надо придумывать сюжеты. Берите их из жизни. Она так богата своим разнообразием, что совершенно нет необходимости выдумывать.

- А если нет сюжетов? Не попадаются и всё тут, - возражает молодой человек. - Мне уже восемнадцать лет. Вроде бы, не так мало, но ничего выдающегося не встретил, что бы могло зажечь душу для рассказа. Вот вы, например,  могли бы рассказать какой-нибудь сюжет?

Мужчина на нижней полке негромко рассмеялся:

- Не так уж это много лет - восемнадцать, чтобы тосковать о том, что ничего не успел увидеть.

Поезд катился, мерно постукивая колёсами по стыкам шпал. В купе влетела большая муха и, жужжа, стала кружиться, выбирая, очевидно, место посадки. Мужчина ловко отмахнулся от неё газетой, мгновенно выдворив непрошеную гостью из купе, прикрыл дверь, стараясь не создавать ею шума, посмотрел на спящую жену, заглянул на полку над головой, чтобы убедиться в том, что девочка тоже спит, и, махнув парню рукой, тихо произнёс:

- Знаете что? Спускайтесь-ка сюда. Пожалуй, я вам расскажу один эпизод, пока мои женщины не проснулись. Не знаю, зажжёт он вас или нет, но, по крайней мере, взят из жизни.

Будущий писатель  и рассказчик устроились рядом, и повествование началось.

 

- Почти в такое же время, лет одиннадцать назад. Я, как мы с вами сегодня, ехал на поезде в Симферополь. Возвращался из командировки. Сел в Мелитополе на тридцать второй поезд из Москвы. Когда вошёл в купе, то увидел, что на верхней полке спиной ко мне спит девушка, а внизу сидит пожилой невысокого роста человек. Он мне сначала не очень понравился. Какой-то весь сухонький, серьёзный, по виду даже сердитый. Подумал я тогда, что короткое наше путешествие, ехать-то всего несколько часов, будет не очень весело.

Это моё первое впечатление важно, так как потом этот мой отрицательный настрой заставил меня болезненно воспринять его рассказ, между тем как финал нашей встречи оказался неожиданным для нас обоих. Но начну по порядку.

Поговорили мы с дедом, как я его мысленно назвал для себя, о том, о сём. Потом он стал мне зачем-то рассказывать про свою свадьбу и о том, как у них родилась дочь, как он её любил, и как он повёз её в Ялту после окончания десятого класса школы, чтобы она там отдохнула. А жили они в Симферополе.

До этого момента рассказа, признаюсь, я его слушал в пол-уха. Ничего особенного в том, что он говорил, не было, так что он меня только отвлекал от книги, которую мне хотелось читать. Зато всё, что он рассказывал дальше, заставило меня забыть совсем о чтении.

Он стал говорить о том, как они с дочерью ехали в микроавтобусе, который на большой скорости нёсся по пыльному асфальту, припорошённому мелким дождиком. 

- Это, знаете ли, такое состояние бывает летом. После жары пыли на дороге много, и когда идёт мелкая морось, то капли не смывают сначала пыль, а сворачивают её в маленькие шарики, делающие асфальт скользким, как лёд. В таких случаях нужно очень осторожно вести машину. А водитель РАФа  куда-то очень спешил, да на беду велосипедист выскочил с просёлочной дороги. Видимо, тормоза отказали при спуске с горы. Такое у велосипедов случается.

Шофёр микроавтобуса резко затормозил, машину на скользком асфальте тут же  развернуло и понесло юзом. Может, и справился бы водитель сам, да навстречу нёсся огромный КРАЗ, который и врезался в заднюю часть микроавтобуса. Там на последнем сидении была дочь моего рассказчика.

От удара о грузовик автобусик развернуло, и отбросило в кювет, что и спасло, кстати, велосипедиста. Пассажиры микроавтобуса повыскакивали, а девушка выйти не могла, так как задняя часть РАФа смялась ударом, и девушку прижало к сидению впереди. Кроме того, она потеряла сознание. Отец, пытался её вытащить, но не смог. И тут, как он мне рассказывал, появился откуда-то молодой врач, который повёз её в больницу, сделал ей операцию, а сам исчез. И вот, мол, он теперь несколько лет ищет этого молодого врача и не может никак найти.

Мужчина с нижней полки, сидел у окна купе за столиком и, говоря последние слова, облокотился на столик, опустив лицо в ладони. Казалось, что он сильно переживает то, о чём говорил. То, что это именно так, стало ясно из следующих его слов.

- Когда этот дед, который на самом деле дедом ещё и не был, но я его так назвал, сказал, что ищет несколько лет этого молодого врача, я не выдержал и взорвался: «А зачем он вам нужен? Я сделал тогда всё, что мог. Не моя вина в том, что я не смог спасти девочку».

Эти слова у меня сами сорвались с языка. Так я был зол в тот момент. Отец девочки мог мне всего этого не рассказывать. История с этой аварией мне была известна не хуже него.

В тот день вечером у меня дома собирались друзья, чтобы отметить мой день рождения - мне тогда исполнилось двадцать восемь лет - и заодно проводить меня в загранкомандировку. К тому времени я давно закончил Московский мединститут и, скажу не хвалясь, считался в Ялте перспективным хирургом. Даже преподаватели говорили, что у меня золотые пальцы. Сейчас-то я уже почти профессор и все уважительно зовут меня по имени отчеству Владимир Иванович, а тогда в студенческие годы мой профессор говорил мне так:

- Володенька, пальцы у тебя музыкальные. Оперируешь так, словно на кларнете играешь.

Между прочим, я действительно, когда делаю операцию, то чувствую, как всё поёт внутри, может, и кларнетом. Скажете странно, ведь тут больной страдалец, а я как бы пою про себя. Так ведь я, когда вижу всякие раны, начинаю резать и сшивать, то понимаю, что должен человек после этого зажить нормальной  жизнью, дышать и радоваться. Потому всё и поёт, когда получается. А если любишь своё дело, оно всегда должно получаться.

Утром того дня, не знаю, как его назвать, несчастным или счастливым, я поехал в Алупку уладить кое-какие дела и возвращался троллейбусом. Нас на сумасшедшей скорости обогнал РАФ.

В том месте дорога как бы разрывает горные массивы и, оставляя позади себя Медведь гору, стремительной лентой раскручивается вперёд с уклоном вниз мимо пионерской страны «Артек». Отсюда, в общем-то, начинаются сказочные места Южного берега Крыма. Очень люблю этот край.

Вы знаете, как восхищает раннее утро своими восходами, когда над затихшим сонным ещё морем неожиданно появляется узенькая розовая полоска, которая  вдруг быстро растёт и превращается в огромный огненный шар солнца, зависающий над гладью воды. Если есть у вас фотоаппарат, обязательно  проснитесь пораньше и снимите это великолепное зрелище. Оно всегда прекрасно. Огромное красное солнце над голубой гладью моря.

Или закаты. Они у нас всегда над горами. И это неописуемое зрелище. Солнца уже не видно, оно за горами, но впечатляют необыкновенные облака. Формы, краски настолько фантастичны, что никакие картинные галереи не заменят их никогда. Человеческому гению не дано отразить всю палитру красок и всё разнообразие форм. Можно только поражаться тому, как много разных фигур из жизни вы можете в такие минуты узнавать в небе в спектакле облаков, освещённых лучами заходящего солнца.

Но я отвлёкся. В то время, когда мы ехали, над нами моросил дождь. Зато впереди над Ялтой небо выглядело исключительно чистым, я бы даже сказал, было ярко голубым. И как раз на фоне замечательных красок в небе и цветущей земли произошла та трагедия.

Я видел, как закрутился РАФ то в одну, то в другую сторону, отлетев к обочине. Троллейбус сразу стал, я тут же выскочил из него и побежал к микроавтобусу. В таких случаях, знаете ли, иногда секунды решают дело. Несколько человек уже вылезли, отделавшись испугом. Но я заметил, что кто-то внутри ещё есть. Вхожу. На заднем сидении полулежит девушка с откинутой назад головой, а рядом мужчина плачет и зовёт: «Доченька! Доченька!».

Думать и разглядывать людей некогда. Это, как на войне - нужны мгновенные действия. Я, стало быть, папашу отодвигаю в сторону и командую резко:

- Отойдите! Я врач. Остановите какую-нибудь машину.

Дальше я стал заниматься делом. Лицо девушки было всё исцарапано стёклами. Такое впечатление, что она не дышит. Рывком отодвигаю прижавшую её спинку сидения, прикладываю ухо к груди, слушаю: вроде бы слабый стук есть. Наклоняю её голову к себе. Вижу - рот забит месивом. Тут и пища непереваренная, и выбитые зубы. Разжимаю челюсти, запускаю пальцы в рот и быстро всё вычищаю. Дыхания нет.

Секунды, секунды... Каждая может оказаться последней. Кто-то вошёл в автобус. Кричу:

- Бери за ноги! Выносим быстро на землю.

Сам подхватываю девушку под руки. Вынесли. Положили. Ещё секунды ушли. Я уже весь в её крови был, но тогда об этом не думал. Грудь, кажется, продавлена. Искусственное дыхание прессом не сделаешь. Падаю на землю, прикладываю свои губы к её губам и дышу рот в рот.

Секунды, секунды... Сколько не знаю, но много. Кажется вечность. В голове уже темнеть стало. Тут она задышала. Открыла глаза. Посмотрела на меня и шепчет так, что еле уловил:

- Больно.

Я вскакиваю.

- Где машина?

А её нет. Люди стоят вдоль дороги, руками машут, а легковые одна за одной мимо, как пули. Хоть бы одна притормозила. Но водители видят аварию, и никто не хочет вмешиваться.

Я, наверное, тогда был страшнее зверя. Выбегаю на середину дороги, ноги расставил, руки вверх поднял и чуть было под «Жигули» не угодил. Он, было, начинал тормозить, да передумал, а тут я выскочил, так что он опять по тормозам и не сбил меня.

Водитель не успел опомниться от испуга при виде меня на дороге, а я уж его дверцу на себя и его чуть не за грудки:

- Сейчас же в Краснокаменку в больницу отвезёшь меня и девочку. Не возьмёшь - убью гада!

Краснокаменка - это посёлок совсем рядом от того места. Взял «Жигулёнок» нас. И минут через десять я уже оперировал. Меня там в больнице все хорошо знали. Не раз бывал у них. Район-то ведь наш, Ялтинский.

Но, должен вам, молодой человек, признаться, почти не надеялся, что получится. Однако часа два ремонтировал её. Там гипс, там зашить, там отрезать, там кусочки стекла вынуть. Смешно вспоминать - попутно аппендицит вырезал. Вдруг, думаю, выживет человечек, а он у неё на пределе и создаст новую проблему. Никогда так раньше, да, пожалуй, и потом, не уставал, и, вы знаете, когда уже заканчивал, что-то всё же пело внутри. Так верилось, что она выживет.

Как вымыл руки, сразу попросил отвезти домой. Гости давно ждали и волновались. На другой день перед отъездом позвонил в больницу, и мне сообщили, что девочка умерла. Расстроился я, конечно, ужасно. И не потому, что много сил потратил, а как стали передо мной её глаза, которые она открыла на несколько мгновений, так и остались в памяти на всю жизнь такие огромные голубые и плачущие без слёз: «Больно!»

Я, может, из-за них потом, когда через пять лет вернулся из Африки, куда уехал в командировку сразу после той аварии, с женой разошёлся. Ей, видите ли, не нравилась моя работа врача, а скорее всего, просто меня не любила. А мне всё глаза той девочки снились. Однако наш развод с женой оказался кстати, хотя я не предполагал этого.

Когда я с дедом в поезде разговаривал, то был уже не женат. И как он мне историю со своей дочкой напомнил, то её голубые глаза так ожили в памяти, что просто невозможно, до чего захотелось их снова увидеть. И в то же время с болью в душе думаю: «Сколько я сделал, чтобы она жила, а её отец ищет  меня через шесть лет, чтобы выругать за то, что не спас её. Вот ведь где несправедливость жизни. Тот-то он мне сразу не по нраву пришёлся».

Именно эта мысль заставила меня сразу выдать себя фразой: «Зачем я вам нужен?»

Только дед от этого моего вопроса сразу оторопел.

- Как? - говорит. - Это вы были?

- Ну, я, я, - отвечаю. - И что? Старался спасти, но не получилось. Медицина, понимаете ли, к сожалению, не всесильна. Я сам страдаю от этого не меньше вашего. Я, может, женился бы на ней, если бы спас.

А дед, знаете ли, рот раскрыл, будто я его утюгом по голове стукнул, и вдруг как вскочит, девушку, что на верхней полке лежала, за плечо схватил, тормошит её и бормочет:

- Оленька, Оленька, вот же он, вот же он наш спаситель.

А у самого из глаз слёзы катятся.

Девушка на полке поворачивается и, сам бы никогда не поверил, задрожало во мне всё. Смотрю - будто два кусочка неба глянули на меня. Её глаза. И сразу узнала меня. Шёпотом так говорит:

- Он.

Видела-то меня всего мгновение. Да и когда - шесть лет назад.

Не знаю, каким образом она с верхней полки спрыгнула, да только через секунду почувствовал, что прижалась ко мне, целует губы и шепчет:

- Спасибо, спасибо, спасибо!

 

Рассказчик замолчал, сняв пальцем слезу, выкатившуюся из уголка глаза. Молодой человек повернулся к нему, обратившись по имени отчеству, которое узнал из рассказа, и спросил:

- Владимир Иванович, а как же получилось, что она жива? Ведь вы же звонили в больницу?

- Да, звонил. Но судьба, видите ли, играет с нами порой непредвиденные шутки. В то утро, как оказалось, со скалы сорвалась девушка в районе Краснокаменки. Её привезли в ту же больницу, но после того, как я уже уехал. Она была в безнадёжном состоянии и умерла. Когда я позвонил, мне о ней и сказали. Я же тогда второпях не спросил даже имени спасённой мною девушки. А потом сразу же уехал в командировку, будучи уверенным, что моя подопечная не выжила. Так что дед, когда Оля стала поправляться, через несколько дней уже не мог меня найти. А, вернувшись из Африки, я опять-таки не поехал работать в Ялту, а остался в Москве. Поэтому я пропал для деда, а я и не знал, что меня ищут голубые глаза, которые я только во сне видел.

- Ну и где же они сейчас?

- Э-э, дорогой мой, пора догадаться. Вон они спят напротив. Мы с тех пор никогда не расстаёмся. И дочурка с нами. Ну, что? Зажёг вас мой сюжет? - смеясь, спросил мужчина с нижней полки.

ПИСЬМО

В почтовом ящике лежали телеграмма и письмо. Он достал и хотел уже вскрыть запечатанный бланк, как надпись на конверте заставила его вздрогнуть и тут же забыть о телеграмме.

Ключ с трудом попадает в замочную скважину - рука не поднимается. Но вот дверь отперта, папка привычно летит на вешалку и, не снимая пальто, он садится за стол и разрывает конверт. Перед глазами надпись на месте обратного адреса: «Целую. Твоя Аленька».

Она никогда не писала ему писем. И зачем, если в любом конце города его можно найти по телефону?

«Целую». Почему так жарко от этого слова? Они давно друзья, но ещё ни разу не говорили о любви, и желанные губы казались такими недосягаемыми. А тут прямо на конверте...

Командировка. Он не видел её почти две недели, но штамп «местное» говорил о том, что она в городе. Что же могло произойти?

Сотни вопросов опередили руки, торопливо разворачивающие лист, сотни вопросов устремились в строки письма.

«Мой милый, дорогой, самый-самый хороший! Уж ты прости меня, пожалуйста.

Я никогда не писала тебе, но сейчас... прости, пожалуйста. Никак не могу собраться с мыслями. По телефону сказать это невозможно. Ты поймёшь меня правильно, я уверена. Ми давно с тобой не виделись. Как странно всё-таки жизнь распоряжается нами? Неделю назад я купалась в море и прыгала со скалы. А сегодня у меня... рак.

Это ужасно. Рак. Ты не можешь себе представить. Всё было так хорошо. И вдруг... Мне очень страшно.

Сначала меня просто положили на обследование. Я всегда не любила больницы. У меня даже не было здесь ни одного знакомого врача. Теперь есть. Но и те ненадолго. Один из них сказал, что у меня непонятная опухоль. «Это рак?’ - спросила я. Он не ответил.

Я умираю. Никак не могу поверить.

Хочу, хочу, хочу жить!

Милый, я должна тебя увидеть. Помоги мне! Ты ведь знаешь, что я не сентиментальна, но умирать страшно.

Мне так хотелось что-нибудь сделать заметное. Ведь я жила для чего-то. Ты заставлял меня поступать в аспирантуру. Ты говорил, что я буду учёным. Ты видел во мне больше меня самой. И только сегодня я поверила тебе. Поздно поверила.

Опоздала. Это слово мучает меня, преследуя каждую секунду. Оно мечется передо мной, висит над ресницами, и как только я поднимаю глаза, оно раскачивается чёрным маятником. Тогда я боюсь смотреть вверх, но глаза сами поднимаются, и я закрываюсь подушкой. А иногда мне кажется, что оно давит меня изнутри и скоро разорвет. Опоздала.

Помнишь, мы поднимались с тобой по Тарахташской тропе, и я рассказывала о теореме, которую можно доказать белее легким способом, чем в учебнике? Ты уговаривал ещё меня взяться за неё и добить до конца. Я могла успеть, но вот опоздала. Поленилась. Боже мой! Неужели я действительно никогда не буду жить? А вдруг это произойдет завтра? Или сегодня... сейчас...? Милый, я не выдержу. Приезжай!

Вчера утром я опять думала о тебе и почему-то вспомнила ту теорему. Честное слово, я знаю теперь, как её написать по-новому. Вспомнила от начала до конца. Но... не могу больше об этом. У тебя, наверное, много новых стихов, а я не прочла, не успела.

В этом городе меня мало знают. Но какое это имеет значение потом?

Сегодня ночью... Как трудно вспоминать об этом. Сегодня ночью я вообразила себя мёртвой. О, если бы ты знал, какой ужас охватил меня. Кругом была жуткая темень и тишина. Я думала, что сердце моё остановилось. Его не было. И какая-то пустота заливала моё тело, а вокруг ничего-ничего нет. Мне так хотелось крикнуть, но нечем было, и я заплакала. Тогда я подняла, что живу.

А когда я умру на самом деле, уже нечем будет чувствовать, если даже чьи-то слёзы упадут на меня.

Я не хочу, чтобы ты плакал, но ты напиши что-нибудь обо мне. Может быть, тогда меня не так скоро забудут. Напиши. Главное расскажи, что я хотела жить не напрасно.

Мои папа и мама были врачами. Оба хирурги. Они надеялись, что я тоже буду делать операции. А я стала математиком. Теперь мне хочется заниматься медициной. Это самая важная наука.

Меня не могут спасти. А я не успела тебя поцеловать. Ах, как я мечтала прикоснуться к твоим губам. Мне очень тяжело оттого, что я опоздала даже в любви. Не могла сказать тебе об этом раньше, но ты так часто влюбляешься в своих стихах, что я по знаю, любишь ли ты меня. Да это и не нужно было знать. Я люблю тебя и это главное.

Ты удивительный человек. Прости, если я чересчур откровенна. Я всегда восхищалась тобой. Ты очень красив, но дело не в твоём греческом профиле и голубых глазах. Твоя красота идёт от сердца. Оно распахнуто, и каждый ищет в нём помощь и поддержку.

Я тоже искала, и как ты мне помогал! Спасибо тебе! Ты словно живёшь впереди века. Все берут от тебя по кусочку, а ты, кажется, от этого становишься ещё богаче и радостнее. Для меня одной ты бы, наверное, не смог жить. Это точно. А вдруг тебе со мной было бы плохо? Но я не верю. Я тоже хотела бы жить как ты.

Теперь поздно. Конечно, смерть вообще не приходит во время, но хоть чуточку подождать бы. А мне нужно было торопиться. И ты спеши жить. Делай самое главное. Видишь, смерть не спрашивает о времени. Её не интересует, который час.

Неужели меня будут хоронить?

Друг мой, помоги хоть на день выйти отсюда! Умоляю тебя! И не сердись. Я знаю, что ты пришёл бы сам, если бы знал, где я.

Мы никогда не говорили с тобой с любви. Как жаль! Ты читал стихи, но мне ли они были написаны? Не знаю. Ты извини, что многие я принимала на свой счёт. Я пыталась в них видеть то, что видел ты, когда писал их. Я училась любить так же сильно и искрение, как любишь ты в своих стихах.

Меня скоро не будет, и я хочу, чтобы ты помнил обо мне. Увидишь ивушку, склонившую к земле голову, знай, что это моя любовь падает перед тобой на колени.

Услышишь капли дождя, звенящие по стеклу, не забудь, что это сердце моё рассыпалось на миллиарды кусочков и стучится в твою жизнь.

Встретишь в небе две одинаковые звёздочки, скажи, что это Аленькины глаза светят тебе, помогают.

А поцелуют тебя тёплые губы любимой девушки, поверь, что это я тебя поцеловала. Вот моё последнее желание. Но я жду тебя, милый. Постарайся не опоздать. Твоя Аленька».

Телефон не работал.

Немедленно к ней.

Как это могло случиться? Нет-нет, она ещё жива, иначе обязательно сообщили бы.

Она жива.

Но что это на столе? Чья телеграмма?

Слова... слова... олова...

Как трудно составить предложение, когда всё прыгает и в глазах туман. Значит, опоздал?

Мало слов и невозможно прочесть - слёзы мешают.

Она просила не плакать. А как это сделать?

Перед глазами пропасть. Невозможно.

И всё-таки нужно прочесть.

«Диагноз ошибочен. Я здорова. Жду. Аленька».

- Моя Аленька!

ЛЕГЕНДА О ЯЛТЕ

Как звали этого парня на самом деле, никто почти не знал, да теперь уж и не узнает. Много времени прошло с тех пор. Кто и почему дал ему имя Парус, тоже неизвестно, а только говорят, что строен и высок он был, словно парус в море, и никто лучше него не умел ходить в море под парусом. Бывало со стороны Медведь горы заду­ет ветер, идёт шторм, все рыбаки спешат к берегу, а Парус, будто только этого и ждал - идёт прямо против ветра на своём паруснике, чуть-чуть отворачивает то вправо, то влево, точно между воздуш­ными струями скользит.

Жил он в местечке, которое и городом тогда трудно было на­звать. Улочки кривые, домишки маленькие: приклеились в горах и утонули в зелени садов. Сверху глянешь: чисто ковёр, тканный уме­лыми мастерицами. А если птицей взмыть в облака, выше горных вер­шин, да посмотреть оттуда, то так и кажется, что море подняло из своих глубин и выплеснуло к подножию гор изумрудное ожерелье, ко­торое так и осталось лежать, никем не поднятое. И стражами того драгоценного украшения стояли молчаливые неприступные горы.

Каждое утро любовался ими Парус, когда солнце распускало пу­чки золотых нитей, а он белой чайкой проносился под ними по голу­бым волнам своего любимого Чёрного моря. Казалось ему, как это ни странно, что хоть живёт он всё время в море, но судьба его свя­зана с горами.

Скоро это подтвердилось и самым необычным образом. Однажды, когда Парус наловил особенно много рыбы и возвращал­ся домой, увидел он в море девушку. Заплыла она далеко от берега и теперь, лёжа на спине, словно ангел в небе, спокойно раскачивалась на волнах. Длинные чёрные волосы её рассыпались и вме­сте с водой ласкали белоснежное тело девушки. Она была прекрасна.

Парус не мог отвести глаз от неё. Вдруг увидел он, как чёрная тень промелькнула в воде и коснулась спины красавицы. Она вскрикнула, тело лентой согнулось и погрузилось в воду.

Хорошо знал Парус, как опасна встреча с электрическим скатом, который и задел случайно девушку, поразив её волю мгновенным разрядом. То же самое могло случиться и с ним, но любовь уже родилась в его сердце, и не потерял он ни одной се­кунды, прыгая в море. Его сильные руки подхватили девушку, подняли на поверхность и бережно положили в лодку. Очнулась она только тогда, когда Парус подплыл к берегу и вынес чудо женское на песок.

Рассказывать долго, а загорается любовь куда быстрей. Очень скоро случилось так, что молодые красивые парень и девушка не мо­гли дня прожить друг без друга. Но вот что странно: прежде смелая девушка теперь боялась даже подойти к морю, без которого не мыслил себе жизни Парус. И вот как-то раз она сказала ему: "Я бы вышла за тебя замуж, если бы ты не плавал, а летал".

Крепко задумался над этими словами Парус. Весь вечер ходил он по берегу моря, а наутро исчез. Кто говорил, что видели, как он сво­рачивал свой знаменитый парус, а кто думал, что видел его идущим в горы с мешком на спине. Однако всё это не точно, так как погода в ту ночь была скверная, море штормило, и ветер рвал паруса зазе­вавшихся рыбаков. В такую пору, пользуясь случаем, многие стараются как следует промыть своё горло хорошим южным вином, так что кому-то что-то легко могло показаться.

Ну да дело не в этом. Долгое время никто ничего не знал о Пару­се. Прекрасная девушка места себе не находила и день-деньской про­водила теперь у моря, забыв всякий страх. Она поднималась на высокую ска­лу к старому замку, повисшему над морскими волнами, и всё всматривалась куда-то вдаль, надеясь увидеть знакомый парус. Да только напрасно всё, потому что появился он совсем с другой стороны. Вернее, не появился,  а узнали о нём и очень как-то странно. Словом, вот что было.

Опять-таки утром, совсем рано, но девушка уже была, как всегда, на скале, услы­хали люди далеко в горах чей-то крик. Потом ещё и ещё. Стали прислушиваться. Чувствуют радостный крик, вроде бы торжествует победу, а что именно кричит - непонятно. Доносится эхом только: "Я-а-ли-та-а, я-а-ли-та-а, я-а-ли-та-а". Но потом уже узнали голос Паруса и догадались, что кричит он "Я летаю! Я летаю! Я летаю!", а эхо-то доносит толь­ко "Я-ли-та-а". Только звук "ю" пропадал. И говорят, что многие видели даже то ли тень, то ли что-то, как огромная птица, проносится в горах.

Вот. А девушка та, что его любила, тоже, между прочим, в тот день исчезла. И если кто-то сказал тогда, что она со скалы прыгнула в море, так этому никто не поверил, потому что, конечно, он забрал её с собой. Иначе, зачем бы ему каждое утро, а иногда и вечером так радостно кричать всем "Я летаю"?

Потом много лет, когда какой-нибудь человек впервые приезжал в этот город и спрашивал, почему он слышит этот крик "Я-ли-та-а", ему рассказывали эту историю. В конце концов, город так и стали называть сначала Ялита, а потом уже Ялта, и нет никаких оснований не верить этому, так как и сейчас, если прислушаться, можно услышать, как кто-то кричит в горах: "Я-ли-та-а". А что удивительного? Ведь у них, наверное, родились дети, и они тоже могли научиться летать.

И кстати, когда девушка тоже исчезла, люди пошли на ту скалу, где последний раз её видели, и нашли только маленькую ласточку, вылетевшую из гнезда на старом замке. Потому и место это, то есть скалу, назвали "Ласточкино гнездо", что лишний раз под­тверждает справедливость этой истории.

А только другие люди говорят, что всё точно так было, да не так кончилось. Действительно летал Парус птицей и крик его "Я летаю" слышали, но всем было известно, что не мог он жить без моря. И вот как-то, может, поссорились они с ласточкой, а, может, просто потянуло его в родную стихию, и решил он окунуться хоть раз ещё в морские волны. Никто точно не знает почему, однако многие видели, как огромная птица упала с высоты в море рядом с ласточкиным гнездом и, как только коснулась воды, обернулась скалой.

И сейчас, уж сколько лет прошло, любой, глянув на эту скалу, скажет, что напоминает она парус. А тогда люди так и ахнули: видят, будто их пропавший Парус снова на прогулку вышел на своей лодке, да так и застыл в волнах.

Не сразу, но заметили-таки люди, что ласточка с гнезда-то своего снялась и на ту скалу переселилась. Всегда её можно было там видеть. А однажды, когда заря занялась и солнце выпустило свой первый луч, кто-то присмотрелся внимательно и - батюшки! - видит, из глаз лас­точки слёзы катятся. Вот до чего же сильная была у них любовь. И летать научились, птицами стали, а всё же слёзы человеческие проливают.

Ну да вот ещё что. Как прослышали о слезах ласточки, всем захо­телось их увидеть. Однако оказалось, что не все это могут. И не по­тому, что слезинки очень маленькие. Слёзы, когда на солнце сверкают, далеко видны. Но говорят, будто видят их только влюблённые, кото­рые по-настоящему любят друг друга.

И во всё это тоже нельзя не верить, потому что скала такая Парус рядом с Ласточкиным гнездом и правда есть. А недавно проплывал я мимо неё на катере, и тут рядом со мной молодые парень с девушкой стояли. И слышу, говорит она ему тихо: "А ну, посмотри хорошенько на эту скалу, что ты на ней видишь?" Парень удивлённо так смотрел, смо­трел и, наконец, отвечает: "Ничего не вижу, только блестит что-то". И тут кинулась она ему на шею и так поцеловала крепко, что аж моим губам жарко стало. "Вот теперь, - говорит, - я верю, что ты меня по-настоящему любишь".

АННУШКИНА СКАЛА

Из Москвы шестнадцатилетнюю Аннушку родители отправили к тёте в Евпаторию в связи с успешной сдачей школьных экзаменов. Поезд шёл прямой Москва–Евпатория, а там, в приморском городе, тётя готова была встретить племянницу, так что переживать будто бы было не о чем. Села Аннушка в купейный вагон и стала считать столбы в дороге. Но тут подсели к ней солдатики внешности азиатской, то есть были они из Средней Азии. Разговорились с красивой девушкой и рассказали, что едут из отпуска в свою строительную часть на южном берегу Крыма, где всё удивительно прекрасно – море, лес, горы. Не умолчали о том, что занимается их часть строительством важного государственного объекта. Но тайну не выдали, не сказали, кому строят дачу. Да, может, и сами не знали.  Словом, расписали молодой леди все прелести побережья Чёрного моря, внеся в это и таинственность, увеличивая значимость своих собственных персон, и стали уговаривать её съездить с ними на денёк посмотреть, а оттуда через Севастополь или Ялту отправиться в свою захудалую Евпаторию, где ничего, кроме мелкого пляжа да ветра нет. Как так получилась, но согласилась девушка.

Прибыли они в Ялту, а оттуда солдатики взяли такси да помчали по обводной дороге, минуя Алупку, Симеиз, гору Кошка, в сторону Фороса. Дорога действительно показалась Аннушке сказочной: слева море, режущее глаза голубизной гладкой поверхности. Справа горные вершины с зубцами Ай-Петри, по обеим сторонам шоссе сосны да кипарисы. Смеялась Аннушка, радовалась, счастлива была красоту такую наблюдать впервые в жизни. Но длилось это не так долго.

Такси бежит быстро. Около часа любовалась пейзажами, но вот уже и санаторий Форос проехали. Скалы справа подступили совсем к дорожной полосе. Тут и попросили остановить солдатики. И повели они Аннушку в горы узенькими тропками показать самое красивое место, где можно будет поесть, передохнуть и назад отправиться, так как им скоро в часть надо.

Пришли в какую-то пещеру за огромной скалой. Страшно стало в ней Аннушке, но солдатики предложили утолить жажду вином, а голод пищей, что припасли в своих вещмешках. Закончили трапезу и… – не узнать было солдатиков. Вытащили из-за скалы железную проволоку, окрутили руки девушки и, как ни отбивалась она, как ни кричала голосом диким, приковали красавицу к камню большущему да стали по очереди насиловать. Получив удовольствие, сколько хотели, не отпустили её, хоть и стала она умолять их об этом, а оставили ночевать, успокаивая, что не бросят её, а придут снова.

Поздно приходит ночь в летние месяцы, но пришла-таки и охватила рыдающую Аннушку своими чёрными страшными крыльями. Это летучие мыши её не боятся, носятся в темени, играючись, словно ведьмы маленькие. А городская девушка, истомившаяся от ласк насильственных да от бесконечных попыток вырваться из тисков проволочных, теперь сжималась от ужаса перед наступившей ночью, перед лесными шорохами, которых никогда не слышала, да летающими тенями, которых никогда прежде не видела.

Обезумела девушка к утру от страха и мыслей, что теперь с нею может случиться.  Пришли солдатики на следующий день, завтрак с собой принесли, чай солдатский, и никто им не кричал навстречу, не бился в безумной злобе. Смирилась Аннушка с судьбой, разум ничего не воспринимал. Ну, солдатам то и нужно было. Покормили человека не человека, а зверушку какую-то, насладились любовью звериной же и ушли к себе дачу Горбачёву строить. За этими солдатиками потянулись их дружки, что по большому секрету узнавали о бесплатной женщине в горах. И поднимались они в горы не как люди – открыто, свободно, а подобно волкам – таясь и прячась, чтоб утолить животную свою похоть.

Шли дни, месяцы. Те солдаты, если можно их так называть, что привезли Аннушку, уехали к себе домой, а другие продолжали наслаждаться любовью в пещере. И всё же, сколько верёвочка ни вьётся, а конец найдётся. Заметил-таки один командир, что носят куда-то солдаты пищу из столовой. "Кому?" - спрашивает. Те, естественно, не растерялись: "Да там собака есть, подкармливаем". Удивился командир, а потом и не поверил, решил сам посмотреть. Проследил за одним солдатом и обнаружил безумную Аннушку.

Тогда-то всё стало выясняться, да расследоваться. Тогда только узнали несчастные родители, куда пропала их дочь непутёвая. А то и представить себе не могли, где искать её живой или мёртвой. Большой шум был и множество проклятий на это место.

Скалу, за которой пряталась пещера, и что скрывала все крики узницы, назвали люди Аннушкой. Солдатиков тех первых потом нашли, и осудили их гораздо строже, чем товарищей, что потом пользовались Аннушкой, но только ей от этого легче не стало, и проклятие на этом месте так и осталось.

СМЫСЛ ЖИЗНИ

(Притча)

 

Он был совершенно угловатым, острым треугольником. Она была абсолютно круглой, как полная луна. Ей не нравилась его резкость, ему не нравилась её обтекаемость. Они долго кружили друг возле друга, не находя ничего общего, что бы сойтись. Но ничего другого поблизости не оказалось, и они столкнулись. Он пронзил её острым углом, а она обволокла его сплошными кругами. Вскоре у них родилась и выкатилась на небо маленькая звёздочка.

Он и Она полюбили свою Звёздочку, которая была на самом деле круглая, но такая яркая, что когда на неё смотрели издали, то свет от неё исходил острыми лучиками, и всем от них было хорошо.

 

Часть 3. ТАКИЕ ОБЫЧНЫЕ ИСТОРИИ

ТЕЛЕГРАММА

Сильный ветер гнул деревья к земле. Со скрипом раскачивались огромные ели. Ивы, безропотно покоряясь стихии, склоняли свои верхушки. Старые клёны ветер в бешенстве вырывал с корнями, и они со стоном, ломая всё на своём пути, обрушивались на землю. Ни одной птицы не было видно, и только листья да сломанные ветки носились по воздуху.

В небе творилось что-то невероятное. И как ни страшно было в это время на земле, где всё трещало, ломалось и падало, там, наверху, должно было быть ещё страшнее. Облака чёрные, громадные неслись по небу в одну сторону, а навстречу им чуть ниже, так казалось с земли, двигалась грозная лавина тёмно-синих туч. Она проплывала сплошной тёмной массой и вдруг непонятной силой на какое-то мгновение разрывалась на части, и тогда в образовавшийся небольшой просвет врывалось солнце. Но его яркие лучи, казалось, появлялись лишь для того, чтобы показать резкий контраст между тьмой и светом, словно они хотели сказать, как хорошо было бы на свете, если бы не эта чёрная гроза.

Жутко было на земле и в небе. Чем-то возмущалась природа.

Из леса выскочил, грохоча по стыкам шпал, поезд. Теперь путь его лежал через степь. Ветер и здесь не давал никому покоя. Травы то ложились на землю, будто проглаженные чьей-то тяжёлой рукой, то вдруг вздымались вверх, точно испугались чего-то, и так ходят всё время волнами, напоминая бушующее море. А поезд мчался вперёд.

У одного из его окон за откидным столиком были двое. По одну сторону, облокотившись на стол и подпирая кулаками голову с курчавыми светлыми волосами, сидел молодой  парень в матросской форме. Полосатая тельняшка красиво просматривалась из-под белой форменки с отложным голубым воротником, окаймлённым полосками в тон тельняшке. По другую сторону от стола, слегка откинувшись назад, можно сказать, учитывая его пожилой возраст и солидную комплекцию, восседал мужчина лет семидесяти с благообразной седой бородкой клинышком, делавшей лицо несколько продолговатым, но эта продолговатость скрадывалась большими очками в тонкой пластмассовой оправе розоватого цвета. Редкие пряди волос на голове ещё не были столь белыми, как бородка, но седина их тоже коснулась, вполне соответствуя возрасту обладателя причёски.

Оба пассажира успели уже познакомиться. В купе пока никого больше не поселили, так что они спокойно разговаривали, никому не мешая.

- В отпуск, морячок, или из отпуска? - поинтересовался пожилой мужчина.

- Да, еду как бы в отпуск.

- На побывку едет молодой моряк, - пропел неожиданно хрипловатым голосом мужчина, которого звали Николай Иванович. И закончил куплет: - Грудь его в медалях, ленты в якорях.

Он улыбнулся, говоря:

- Такая раньше была популярная песня, морячок.

Николай Иванович упорно называл Владимира морячком, хотя имя его, конечно, запомнил.

- Но я еду не совсем на побывку, Николай Иванович, а по телеграмме.

- А что случилось? - обеспокоенно спросил мужчина.

Владимир замялся и смущённым голосом сказал:

- Да, вообще-то ничего не случилось. Это моя девушка соскучилась без меня и решила вызвать меня со службы на некоторое время. А она работает в поликлинике. Ну, организовала телеграмму ко мне на корабль о том, что мой брат погиб в автомобильной аварии. Заверила телеграмму медицинской печатью и в военкомате и отправила. Конечно, она перед этим позвонила мне на мобильник, что б я сделал вид, что переживаю. Дело в том, что у меня вообще никакого брата нет, но на корабле этого не знают. Такой вот фокус.

Слушая откровенность молодого человека, Николай Иванович как-то внезапно осел, согнулся, лицо его помрачнело.

Морячок заметил эти изменения и удивился:

- Да, вы как бы не переживайте. Подумаешь, телеграмму сочинила. Зато встретимся. А то ещё загуляет с пацанами без меня. А то, когда ещё меня отпустили бы?

- Я понимаю. - Голос пассажира стал ещё более хриплым, чем когда он пел. - Только не всё в жизни можно променять на честь. Не случайно говорят: береги честь смолоду. Жизнь, конечно, меняется. И ведут сейчас себя иначе, и ценности другие, и говорят не так, как раньше. Вот ты, например, сказал мне «вы как бы не переживайте», а перед этим сообщил, что едешь «как бы в отпуск». А ведь это неграмотно. Ставишь под сомнение то, что утверждаешь. Однако сегодня молодёжь любит говорить к месту и не к месту «как бы». И к чести своей относятся так же несерьёзно, как к своей русской речи.

- Ну, это вы загнули, - попытался возразить молодой человек, даже не покрасневший от слов пожилого человека. - Я с друзьями своими как бы всегда честен.

- Вот именно «как бы», - прозвучало в ответ. - Честь должна быть не только с друзьями, а во всём. Честь должна быть привычкой, должна быть в крови человека, тогда не будет таких трагедий, об одной из которых ты мне сейчас напомнил. Извини, что говорю тебе «ты». Я всё-таки старше на полвека. А эта сегодняшняя манера некоторых ведущих телевизионных шоу говорить маленьким детям «вы» меня коробит. Такого на Руси никогда не было. Но дело не в этом. Я вспомнил историю, которая произошла в нашей части, когда я ещё был молод, как ты, и служил в закрытых войсках, куда не то что родителей навестить солдат не пускали, а мышь не могла проскочить. И служили мы тогда по три года от звонка до звонка, а не то, что сейчас.

Николай Иванович помолчал, глядя в окно, за которым гремела гроза, и рассказ начался.

- Городок, в котором располагалась наша часть, как я уже сказал, был закрытым. Весь окружён периметром с колючей проволокой. По периметру в несколько километров круглосуточно дежурили солдаты стрелковой роты. Они располагались отдельно от нас в трёхэтажном здании с кинозалом, который мы тоже иногда посещали.

Нашими апартаментами была одноэтажная казарма с двухъярусными койками во всю длину помещения. Только в конце его была ленинская комната и каптёрка старшины да кабинет командира роты. Наше отделение, где я проходил службу все три года, было, можно сказать, пришпилено к роте связи, поскольку никакого отношения к связистам мы не имели. В нашу задачу входило заряжать аккумуляторы для ракет. То, что в части производились ракеты, мы могли лишь догадываться, ибо никто из солдат самих ракет в глаза не видел. Авторота их вывозила в закрытых машинах. Водители подгоняли грузовики в штольне в горе, а погрузкой управляли офицеры.

Мы заряжали аккумуляторы в одном из помещений штольни, куда ходили ежедневно и посменно, что очень не нравилось командиру роты лейтенанту Черкашину, так как он не мог нами по-настоящему распоряжаться: мы, то должны были уходить на смену, то приходили с ночной и нам положен был отдых, то нас вообще не было. И он не знал, когда нам можно дать наряд вне очереди, когда послать на чистку картошки в столовую, когда заставить мыть пол в казарме.

Вход в штольню, где мы работали, нельзя было увидеть с воздуха, поскольку он скрывался деревьями. Да и вблизи его не сразу заметишь. Зона его была окружена дополнительной колючей оградой, и впускали за неё по специальным пропускам. У Черкашина такого пропуска не было, а у нас, естественно, был, что нас и радовало. Уйдя в зону, мы чувствовали себя свободными от командирского окрика. Путь лежал через лес мимо небольшой речушки. В ней мы купались в летнее время по пути на службу или возвращаясь с неё. Тут же неподалёку устроили небольшое укрытие и установили теннисный стол. Не помню, как нам это удалось, но мы часами играли в настольный теннис.

Среди нас оказался прекрасный теннисист Володя Егунов из Севастополя. Он научил нас правильно подавать, делать подкрутки, бить в дальний угол стола. Володя был и замечательным футболистом. Смотреть на его интеллектуальную игру во время редких футбольных матчей было всегда огромным удовольствием. Получив на ногу мяч, он никогда не бил по нему бездумно, а всегда умело останавливал, быстро оценивал обстановку, легко обводил нападавшего противника и только потом отпасовывал мяч товарищу или же сам шёл в атаку на ворота.

Кстати, был ещё у нас знаменитый в части футболист, правда, связист Кононов. На воротах он стоял изумительно. Забить ему было почти невозможно. А однажды, когда защитники его команды слишком плохо играли, он в сердцах прямо от ворот сам повёл мяч в атаку, дошёл до ворот противника и забил гол. Это было феноменальное зрелище.

Вообще спорту у нас уделялось немало времени. Во-первых, постоянные занятия на спортивных площадках, на полосе препятствий, кроссы, муштровки. Хотя шагистикой мы занимались довольно редко. Ни в каких парадах наша рота участия не принимала. Задача роты состояла в обеспечении связи, но спортивную форму солдат должен держать всегда. А я любил гимнастические снаряды и шахматы. По шахматам имел тогда третий разряд и занимал второе место в части.

Помню в соревнованиях на личное первенство части, в котором я почти всех обыгрывал, со мною сел играть подполковник. Ко мне подошёл за спиной капитан, начальник гауптвахты, и тихо прошептал:

- Это командир части с вами играет.

- Понимаю, ну, так что? - сказал я и обыграл противника. 

Капитан меня очень зауважал за мою принципиальность. И позже, когда меня командир роты отправил-таки на гауптвахту, увидев меня, капитан спросил:

- Ты чего здесь?

- Дали трое суток за то, что бляху на ремне не почистил.

А случилось это как раз после ночного дежурства. Черкашин пришёл в роту, поднял наше спящее отделение, построил во дворе, придирчиво осмотрел и спросил меня:

- Почему бляха не почищена?

Я, было, начал оправдываться, что с ночной смены, но он приказал:

- Трое суток ареста!

Услышав мой доклад, капитан пробормотал:

- Ну, дурак.

А наутро вывел меня из камеры, посадил на лужайку и приказал:

- Видишь траву? Вот и рви её потихоньку.

Конечно, это было смешно. Сияло весеннее тёплое солнышко, и я сижу на травке, пощипывая её от нечего делать. Тут как раз по дороге проходит командир роты. Видит меня на лужайке и изумлённо интересуется:

- Что это вы там делаете?

- Приказано траву выщипывать, - отвечаю.

Лейтенант сокрушённо вздохнул:

- Ну, нигде не пропадёт.

Солдаты не любили Черкашина. Всегда ожидали от него неприятностей в виде внеочередного наряда и выговоров. Как-то он стал приезжать в роту на собственном автомобиле, маленьком «Запорожце». Понимая, что водить Черкашин ещё не совсем умеет, солдаты решили подшутить над командиром, и, пока он находился в помещении роты, дружно подняли машину и поставили её в неудобное для выезда положение у самой стены казармы. Черкашин вышел, удивился, но всё понял и долго пыхтел, выруливая автомобиль.

Нашим отделением аккумуляторщиков командовал молоденький лейтенант Коноплёв. Он был технарь. Мы к нему относились почти как к ровеснику. Иногда он проводил с отделением политзанятия. Мы сразу поняли, что с грамотой у него слабовато. У нас-то в отделении все имели среднее образование, а тот, с кем произошла потом грустная история, о которой я хочу рассказать, даже успел проучиться год заочно на юридическом факультете и гордо носил на груди значок Киевского университета. Его призвали в армию, не смотря на то, что он был студентом.

И мы частенько подтрунивали над нашим лейтенантиком. Спрашивали, например, его, слышал ли он что-либо о военной академии имени Немировича-Данченко. Он отвечал, что слышал. Тогда мы интересовались, почему сразу две фамилии Немирович и Данченко. Лейтенант Коноплёв, не зная знаменитого театрального режиссёра, не подозревая подвоха, бодро отвечал, что, стало быть, были два командира, в честь которых и названа академия. Нас такие ответы забавляли, но мы не злобствовали на этот счёт и любили своего командира. В основном он командовал при зарядке аккумуляторов, поясняя как соединять последовательно или параллельно батареи, заставляя изучать прилагаемые инструкции.

В нашем отделении собрались ребята разной национальности. Это был и грузин Кветанаде, и украинцы Машовец, Подурец и Малый, и еврей Гроднер, и армянин Амбарцумян, и русский по фамилии Гурин, о котором я и расскажу, и даже цыган Сличенко. Между прочим, он однофамилец знаменитого певца, и тоже замечательно пел цыганские романсы. Мы иногда собирались в ленинской комнате, когда наш Сличенко брал гитару, закрывал глаза и начинал петь. Слушать его было неописуемым удовольствием.    

Дедовщина, о которой сейчас столько говорят, у нас, разумеется, тоже была, но это совсем не то, что сейчас. У меня, например, на первом году службы один из старослужащих снял с головы новую зимнюю шапку, заменив её на старую. Сделал он это быстро, так что я не успел и оглянуться, как он исчез. Вот это, пожалуй, единственное, что приходит на ум. А тор любили ещё подшучивать над молодыми. Например, говорили:

- Рядовой Парфенцов, подойдите к этому столбу и доложите по форме о своём прибытии.

Парфенцов со смехом подходит к столбу у дороги и докладывает:

- Товарищ столб, рядовой Парфенцов по вашему приказанию прибыл.

Но мы возражаем против такого доклада, за который обещали Парфенцову деньги. Говорим, что так со смехом не докладывают, что надо подойти строевым шагом и докладывать серьёзно. Парфенцов повторяет подход несколько раз, пока, наконец, получает назначенную сумму денег. Мы все довольны, продолжая свой путь к порталу.

Ещё помню, как над молодым Алмазовым в его первый год подшутили. У нас в аккумуляторной было несколько помещений. В каждом стоял телефон чёрного цвета. На одном из них часть трубки, которая прикладывается к уху, покрасили однажды кузбасслаком. Он тоже чёрный, так что его видно не было. И вот из другого помещения звонят шутники на этот крашеный телефон. Подходит Алмазов, берёт трубку и как положено докладывает: «Рядовой Алмазов слушает!», а в ответ доносится чей-то глухой голос.  Это на другом конце провода говоривший накрыл микрофон рукой, чтоб хуже слышимость была.

- Не слышу, - кричит Алмазов.

А друзья рядом подсказывают:

- Ты крепче трубку прижми к уху.

Ну, Алмазов и старается, прижимает во всю и развозит кузбасслак по уху и щеке. Потом все хохотали, а солдатику-новобранцу пришлось отмывать спиртом испачканные места.

Что касается меня самого, то у меня было своё помещение для зарядки кислотных аккумуляторов, и находилось оно у самых ворот в портал. Я там часто дежурил один, доливая кислоту в батареи по мере надобности. Заливал я кислоту резиновой грушей, и капли кислоты изредка попадали мне на гимнастёрку, не смотря на то, что и фартук у меня был, и резиновые перчатки. Но случалось, что я то ли забывал надеть защиту, то ли ещё почему-либо, но кислота находила мою гимнастёрку или брюки и оттого они были все в дырках, как от шрапнели. Вид у меня был довольно смешной. Хорошо, что израненную вконец форму старшина потом милостиво менял на другую. Одежду мы нашу называли хэбэ, поскольку шилась она из хлопчатобумажной ткани. Сокращённо хэбэ. Пришивали мы пагоны и белые подворотнички на хэбэ, стирали хэбэ, меняли у старшины хэбэ.

А однажды, когда я дежурил в своей аккумуляторной на портале, произошло знаменательное для нас событие. Часть посетил министр обороны маршал Малиновский. В этот день он со всей свитой приехал на машинах к нашему порталу. Я, разумеется, был осведомлён об их прибытии заранее с указанием не высовываться. Но в открытую дверь, которая у меня выходила на площадку портала, я видел подъехавшую кавалькаду и выходящих из автомобилей военных с маршальскими и генеральскими погонами.

Начальству ведь никто не указ - могло и ко мне в каморку ни с того ни с сего заглянуть, Так что я на этот всякий случай приготовился докладывать, что, мол, товарищ маршал, за время вашего отсутствия во вверенном мне помещении никаких происшествий не произошло. Однако никто в мою сторону и не посмотрел.

Тяжёлая многотонная дверь на колёсах, настоящая передвижная металлическая стена, закрывавшая вход в портал, была заблаговременно отодвинута. Вся группа во главе с кажущимся выше всех министром Малиновским направилась к входу в туннель. Только один человечек с маршальскими звёздами на погонах приотстал, отбежал в сторону и начал оправляться по маленькому. Каково же было моё изумление, когда в оправившемся и быстро побежавшем за всеми человеке я узнал по усам не кого-нибудь, а прославленного в стихах и песнях Семена Михайловича Будённого.

Я тогда подумал, что вот же знаменитость, а как простой солдат оправляется на ходу, потому что некогда за делами нормальным туалетом попользоваться.

В вагонах поезда включили свет, хотя вечер, на самом деле, ещё не наступил. Но грозовые тучи закрыли напрочь всё небо, по стёклам окон поползли струйки дождя, и стало темно настолько, что пришлось досрочно подавать электричество. Но пассажиры нашего купе, занятые рассказом, довольствовались светом, появившимся в коридоре, а сами оставались в полумраке - не читать же.

Стук колёс поезда перекрыл раскат грома, раздавшийся почти сразу за сверкнувшей молнией. Стало быть, проезжали эпицентр грозы.

Николай Иванович посмотрел в заливавшееся дождём окно и сказал:

- Я, кстати, прочитаю вам сейчас одно стихотворение, которое написал наш солдат. Давно написал, но я его тогда выучил наизусть и часто потом декламировал. Оно поможет пониманию того, о ком я поведу речь. Называется «Гроза». Надеюсь, ещё не забыл. - И начал:

В горах я встретился с грозою.

Сокрыли тучи горный гребень.

Гром грохотал над головою

и дробью барабанил в небе.

 

Недаром Тютчев воспевал

весной грозу в начале мая.

Я в плащ-палатке промокал,

но шёл, усталости не зная.

 

Внизу река ворчала шумно.

В упавшем мраке краски стёрлись.

Гроза над лесом развернулась,

широки крылья распростёрши.

 

Деревьев платья потемнели.

Обрушился на землю ливень.

А впереди лазурно-синий

смеялся мне кусочек неба.

 

Но и его закрыли тучи.

Рванулась молния к земле

и впереди, на горной круче

исчезла. Жутко стало мне.

 

И проявляя свою мощь,

лил ливень, сверху вниз спеша.

На горы опускалась ночь,

за ливнем я ускорил шаг.

 

Со всех сторон, перекликаясь,

рычало эхо громовое.

Царица-молния промчалась,

неся огонь и смерть с собою.

 

Я вслед гляжу ей, ослеплённый.

Я очарован красотой.

Ей не страшны ни рёв, ни стоны.

Её пьянит весны настой.

 

Она царица поднебесья.

Пусть краток, но её тот миг.

Ты плачь, ругайся или смейся,

но свет её украсил мир.

 

О, если б молнией сумел я

людские души озарить,

грозой смывая все сомненья,

согласен я и миг прожить.

 

Гроза уходит. Плащ промок.

И по лицу бежит вода.

Вот сверху потекло в сапог.

И всё же чудная гроза!

Сидящий напротив морячок зааплодировал. А Николай Иванович, слегка усмехнувшись, продолжил свою негромкую речь:

- Да, так я хочу рассказать о нашем Викторе Гурине, авторе этого стихотворения. Мы с ним очень дружили.

Солдатом он был несколько странным. Вроде бы всё он выполнял нормально: и на спортивных снарядах делал все упражнения, и стрелял из карабина почти отлично, не смотря на то, что носил очки, и полосу препятствий преодолевал, как все, и бегал со строем, не отставая, но в то же время мы считали, что он попал в армию по ошибке. Как-то не похож был он на солдата. Слишком интеллигентно выглядел. Может, очки от близорукости создавали такое впечатление, может, на груди значок университета, от учёбы в котором его призвали с первого курса, но скорее всего это была его манера держаться не по-солдатски что ли. Ему, например, не нравилась шагистика. Он говорил, что для солдата важно не то, как он тянет ногу, а то, как он умеет действовать в боевых условиях, а в нашей технической части, как он справляется со своими служебными обязанностями.

И в этом, пожалуй, он был прав. У нас сначала командиром части был подполковник Знаёмов. Технарь с головы до пят. Он фактически создавал все объекты. Его я и обыграл в шахматы без каких-либо негативных последствий для себя. Наоборот, даже грамоту за второе место по шахматам получил за его подписью. Но потом его перебросили на другой объект, а к нам прислали полковника Глупого. Такая у него смешная фамилия была.

Рассказывали у нас одну байку про него, что в бытность лейтенантом ему довелось позвонить большому начальнику генералу по званию. И этот, тогда ещё лейтенант, представился по телефону, сказав: «Товарищ генерал, Глупый». Тот аж взревел в ответ: «Кто это говорит? Вы что себе позволяете? Да я вас…» Перепуганный лейтенант едва пролепетал: «Это я Глупый. То есть моя фамилия Глупый с ударением на «ы». Лейтенант Глупый». Возможно, это ему помогло в продвижении по службе, так как генерал, который подумал, что его назвали глупым, запомнил лейтенанта с такой глупой, как он говорил, фамилией, часто рассказывал эту историю и не забывал присваивать очередное звание Глупому.

Так у нас появился полковник Глупый с ударением на «ы». Но этот полковник уже был не с техническим образованием, а строевик. При нём начали уделять больше внимания на строевую подготовку часто за счёт технической. В результате, когда нагрянула неожиданно проверка и сыграли боевую тревогу, то многие оказались технически не подготовлены. Выходит, что наш Гурин как в воду смотрел.

С командиром роты Черкашиным у рядового Гурина сразу отношения не заладились. Витя любил порассуждать, а лейтенанту его рассуждения, как кость в горле. Он любил приказывать, а не выслушивать комментарии. Самое удивительное, что Гурин всегда исполнял приказы так, что придраться к нему было не за что, но командир роты всегда чувствовал превосходство Гурина над ним, что его и бесило. И потому даже звание ефрейтора Гурину не присвоили.

Иногда в роте проходили ротные собрания, которые собирались в целях воспитания солдат. Там командир роты высказывал свои назидания подчинённым, а солдаты по команде должны были отчитываться о своём поведении. Гурин старался молчать, не считая нужным ввязываться в спор с начальством, но, как правило, всё-таки выступал в конце собрания, как бы подводя итог солдатским мыслям.

Но однажды было объявлено о проведении необычного общеротного собрания. В самом начале лейтенант Черкашин сообщил всем, что собрание демократичное. Все могут высказываться свободно, кто что думает. И желающих выступить оказалось на редкость много. Самое странное было то, что никого, казалось бы, не смущало присутствие на собрании командира части. А, может, именно потому выступали, что их мог услышать сам полковник Глупый.

На собрание в роту он пришёл впервые, но уже все знали, что с ним полезно познакомится поближе и понравится ему. Полковник любил показать свою безграничную власть и щедро награждал одних отпусками, других арестами на пятнадцать суток. То и другое он делал, широко улыбаясь, прищуривая глаза, и с шутками да прибаутками. Больше всего ему нравилось смеяться, наказывая. При этом он говорил: «Я люблю уж если наказывать, то на всю катушку, поэтому, милый мой солдатик, пятнадцать суток тебе ареста, как один день». А вот выражения «миловать, так миловать» у него в обиходе не было.

Полковник успел окончить две академии и очень гордился тем, что в части ни у кого нет двух поплавков, как у него. Поплавками называли в то время значки, которые выдавались по окончании вуза. Это значило, что значок поможет плыть в бушующем океане жизни. Так у полковника было два поплавка. Теперь он сидел в президиуме собрания и, казалось, слушал выступающих. На собрании подводились итоги дисциплинарной практики в роте.

Доклад читал командир роты, теперь уже старший лейтенант Черкашин. Он перечислил все нарушения, которые произошли за последние три месяца, и особо выделил рядового Гурина, который, по его мнению, всегда первым высказывал недовольство солдат некоторыми приказаниями вместо того, чтобы поддержать командира, даже если приказ им не нравится.

Между прочим, Гурин далеко не всегда критиковал Черкашинские приказы, а только в том случае, когда они казались нам неправильными. Черкашин резко обрывал возражения, и тогда Гурин замолкал, но смотрел на Черкашина таким взглядом, словно хотел сказать: «Я подчиняюсь вашей власти, но не справедливости, которая отсутствует». Это чувствовал Черкашин, поэтому, когда он вполне справедливо наказывал какого-нибудь солдата, то с долей ехидства спрашивал Гурина:

- Ну, как вы считаете, правильно я поступаю?

Черкашину казалось, что Гурин вредно влияет на солдат и подрывает его авторитет, как командира, поэтому здесь на собрании он решил показать Гурина с отрицательной стороны, надеясь на поддержку командира части, и полагая, видимо, что это охладит пыл непокорного солдата. А получилось не так.

Один за другим выступали командиры отделений, заместители командиров взводов, комсомольские активисты и просто рядовые. В своих кратких речах они обещали повысить дисциплину, ругали нерадивых солдат. Это были обычные выступления, к которым привыкли, и которые никто не считал нужным слушать. Виктор, как обычно, выдерживал паузу. Трудно сказать, о чём он тогда думал. То ли о том, что не стоит ему проявлять себя перед командиром части, от которого зависит, дадут ли ему давно обещанный отпуск после полутора лет службы, то ли о том, что его возмутило выступление командира роты с упоминанием Гурина в качестве плохого солдата, то ли учитывал то, что его сослуживцы ждут всегда его выступления. Короче говоря, поднял, наконец, и он руку, прося слова.

Я видел, как подбородок Виктора дрогнул от волнения, но он опустил голову, стиснул зубы так, что желваки заиграли на скулах, глубоко вздохнул и собирался начать говорить, когда Черкашин вдруг сказал, что объявляет перерыв.

Мы с Виктором вместе вышли из ленинской комнаты, и Виктор сразу направился к стоявшему возле своего кабинета Черкашину. Я пошёл за ним и услышал, как он с улыбкой говорит командиру роты:

- После перерыва, товарищ старший лейтенант, я обязательно выступлю. Вот тут-то мы с вами и поговорим начистоту.    

Черкашин оглянулся по сторонам. Улыбка Гурина ничего хорошего не сулила. Со мной остановились рядом несколько солдат, в ожидании, что скажет Черкашин. А он пожал плечами и ответил, что никто не запрещает выступать. Мол, для того и собрание собирали.

- Да я у вас не разрешения спрашиваю, - проговорил Виктор, - а просто предупреждаю, чтоб это не было неожиданностью для вас.

Но командир роты уже не слушал, заходя в свой кабинет.

Мы вышли во двор. Как я понимаю, Витя волновался и специально сказал командиру роты о том, что хочет говорить, отрезая себе путь к отступлению, ибо теперь он уже не мог не выступить.

Стоял чудесный весенний день. Наша казарма находилась у самой горы, покрытой лесом, пылающим в это время года свежей зеленью. Здесь в зимнее время только самые отчаянные лыжники решались скатываться с горы по узкой просеке. Мы с Виктором часто ходили на службу в наш сектор на лыжах, но скатываться с крутогорья не решались.

Витя, отвлекаясь от собрания, заговорил о том, как хорошо сейчас в его Ялте, где всё давно цветёт. Вспомнил о море и о том, что именно к нему он уходил в минуты переживаний, и что сейчас с удовольствием пошёл бы, как когда был на гражданке, к его бушующим волнам принять от них душевную силу. Я его понимал. 

В это время к нам подошёл ефрейтор Ерпылёв и сообщил, что разговаривал только что с командиром взвода. Тот был в кабинете Черкашина и слышал, как тот докладывал командиру части о разговоре с Гурином, и поэтому не рекомендует Гурину выступать, так как ни к чему хорошему это не приведёт. Стоявшие рядом друзья поддакнули, тоже советуя молчать.

- Ведь твоё выступление всё равно ничего не даст, - говорил один солдат, - хоть оно и будет правильным. Тогда как Черкашин тебе этого никогда не простит.

Но надо было знать Виктора. Такие разговоры его ещё больше укрепляли в принятом решении. Это стало ясно по тому, как он сказал весело:

- Ничего, ребятки, всё будет в порядке. Раз Черкашин говорит обо мне полковнику Глупому, значит, он меня боится, а, следовательно, и толк от моего выступления будет.

- Ну, что ж, значит, ты просто не хочешь в отпуск, - заметил кто-то.

- В отпуск я очень хочу, - ответил Гурин, - но правда важнее. Не будем так далеко углубляться в философию. Лучше пойдём в ленкомнату, а то уже, наверное, начали собираться, а мне опаздывать никак нельзя, чтобы Черкашин не подумал, что я испугался.

Начиная снова собрание, Черкашин беспокойно посмотрел на Гурина и, увидев, как он снова поднял руку, прося слова, сказал:

- Рядовой Гурин. Что вы хотите, говорите.

Виктор поднялся, держа левой рукой подбородок, напоминая задумавшегося мыслителя, На самом деле он, наверное, сдерживал дрожь. Затем он поднял голову и медленно с расстановкой заговорил:

- Вот тут все высказывались о том, что нужно улучшать дисциплину. А как это сделать?

Дальше речь его полилась так, словно она давно была продумана. Да так оно и было на самом деле. Он всё говорил обдуманно, не с бухты барахты.

- Давайте сравним поведение солдат из самого большого взвода нашей роты, взвода лейтенанта Цапкина, и нашего взвода, то есть самого маленького. Мы заметим, что нарушений у них меньше, чем у нас, и службу свою они несут отлично. Чем это можно объяснить? А тем, что с первого же дня, как к ним во взвод пришёл лейтенант Цапкин, его все солдаты полюбили за то, что он себя просто держит с подчинёнными, умеет быть строгим и в то же время может пошутить и посмеяться, никогда не кричит и, что самое главное, умеет постоять за солдат. У него во взводе все солдаты третьего и второго года службы съездили в отпуск, а некоторые успели даже дважды побывать дома. Его солдатам интересно служить. У них есть какой-то стимул. Они знают, что за отличную службу их отблагодарят.

А у нас самый маленький взвод и только три человека были отпущены домой в отпуск за два года.

Тут Гурин обратился непосредственно к командиру части

- Ведь вот вы, товарищ полковник, три месяца назад дали нам задание и пообещали, что если мы его к сроку выполним, то все служащие второй год, поедут в отпуск. Было такое, товарищ полковник?

Глупый засмеялся и сказал своим трескучим голосом:

- Ну, было. Так я же вам потом ещё одно задание дал.

- Вот в том-то вся и соль, - подхватил Гурин, - что первое задание мы выполнили раньше срока, но никто не был отпущен в отпуск. Второе ваше задание мы опять выполнили отлично, но мы всё ещё здесь, а не дома. Да разве нам теперь интересно выполнять ваши очередные поручения, если вы не исполняете ваши обещания? Свой долг мы, конечно, должны исполнять по уставу, а не за отпуск. Мы давали присягу. Но согласитесь сами, что, если человека благодарят за хорошую работу, то он ещё лучше старается работать. Так же и в дисциплине. Но это лишь один аспект. А я хочу сказать и о другом.

К примеру, мне командир роты недавно объявил трое суток ареста за нарушение его указания.

- Да за это судить надо, - возмутился Глупый. - У нас уставом разрешается за это судить.

- Одну минуточку, товарищ полковник, - вежливо попросил Гурин, нахмурив брови. Он не любил, когда его перебивают. - Нарушение, разумеется, было, но какое? И почему? Дело обстояло так. У нас возле солдатской столовой есть в ограде калитка, через которую мы все обычно ходили из столовой прямо на службу в нашу зону, чтобы не терять время. В один прекрасный день эту калитку заперли, хотя она никому не мешала. Из-за этого, идя на службу из столовой, нам приходится делать крюк в полкилометра. Естественно, это никому не понравилось, потому многие стали для сокращения пути лезть через ограду, а кто потоньше, пролезает в дыру, проделанную в заборе. Если немного постоять возле столовой, то можно увидеть, с какой ловкостью солдаты преодолевают это искусственное препятствие. Поскольку я довольно худой, то, торопясь на службу однажды из столовой, где мы почему-то задержались, я пролез в проём в заборе. Это заметил командир роты и объявил мне трое суток ареста, которые я и отсидел, вернувшись с дежурства. Не подумайте, что я оправдываюсь. Наказание справедливое, но здесь есть одно «но». Если бы калитка была открыта, никто бы не нарушал порядок.

- А сейчас она открыта? - поинтересовался полковник.

- Нет. Заперта и неизвестно почему.

Полковник сделал какую-то запись в блокноте и продолжал слушать. А наш Гурин продолжал говорить:

- Я привёл две причины, по которым могут быть и могли происходить нарушения дисциплины. Обе причины легко устранимы, но таких немало. Вся беда в том, что мы на них не обращаем внимания. А нужно помнить, что ни один проступок не бывает беспричинным. Не случайно говорят, что пожар легче предупредить, чем потушить. Так и тут. Вспомним роман Льва Николаевича Толстого «Воскресенье». Князь Нехлюдов приходит в тюрьму, где сидит его возлюбленная.Там он знакомится с делами заключённых и с ужасом увидел, что среди воров и убийц, сидевших там, нет ни одного по-настоящему виновного. Нехлюдов убедился, что все преступления были вызваны либо голодом, либо чрезмерно тяжёлым трудом, или же по какой-то другой не менее важной причине. У нас в армии таких причин нет, но есть другие. И задача, на мой взгляд, командиров состоит в том, чтобы заранее видеть эти причины и устранять их, прежде чем они повлекут за собой нарушение дисциплины. Несомненно, наказывать нарушителей надо, но обвинять следует в первую очередь не их, а тех, кто стоит над ними. В этом случае, мне кажется, и гауптвахта будет не нужна, и число нарушений сократится, и боеспособность части повысится.

И вот ещё о чём я хочу сказать.

- Нет уж, хватит, хватит, - прервал его полковник. - Мы вас наслушались.

- А я всё-таки скажу, поскольку это важно. Регламент у нас не устанавливался. Хочу сказать о командире роты.

- Ну, что ж, послушаем, - недовольно буркнул Глупый.

- Я упомянул в начале лейтенанта Цапкина, которого любят солдаты. В этом отношении наш командир роты является ему полной противоположностью, что тоже влияет отрицательно на дисциплину. У старшего лейтенанта Черкашина есть привычка оскорблять  и унижать подчинённых, которые ему не нравятся в присутствии всех. Я думаю, он делает это с целью подорвать авторитет оскорбляемого им у других солдат.

Смотреть на сидевшего рядом с полковником Черкашина в этот момент было особенно интересно. Он заёрзал на стуле, лицо покраснело. Полковник что-то сказал ему тихо, а Черкашин грустно закивал головой. Гурин продолжал говорить, припоминая события, которые откладываются у каждого в памяти, но не каждый о них вспоминает. Гурин решился вспомнить, говоря:

- Вы, товарищ старший лейтенант, одного меня уже дважды сильно оскорбили буквально ни за что. И это прямо в глаза при солдатах, а что же вы говорите за глаза? На предыдущем ротном собрании вы встали и сказали, что такие как я на гражданке заводят себе дружков, угощают пивом и в то же время крадут у них из кармана деньги. Это, товарищ старший лейтенант, явная ложь, так как за всю свою жизнь я никогда ни копейки чужой не брал.

Это собрание Черкашин, конечно, помнил. Он действительно тогда так сказал, надеясь, вероятно, на то, что рассмешит солдат, но получилось наоборот. Гурин тут же встал, не дав Черкашину договорить, и своими словами перевернул всё против Черкашина так, что все в роте зашумели, ругая командира роты. Гурину доверяли больше.

Вот и сейчас его слова звучали весомо и убедительно.

- Я  думаю, что никакой начальник не имеет права оскорблять подчинённых.  Тем более командир роты не имеет никакого права высмеивать солдата перед строем, а он это делает часто. Авторитет его при этом не растёт, а падает. Солдат согласно данной присяге обязан защищать командира в бою. И он даже пожертвует своей жизнью за командира, если любит его. А если нет? Вот о чём мне хотелось сказать. Я кончил.

И тогда выступил с речью полковник Глупый. Если реплики он подавал, сидя, то теперь он поднял своё грузное тело.  Он тоже умел говорить. Для начала он выразил радость по поводу того, что в роте есть грамотные люди, но и он сам не с луны свалился, окончил две академии и имеет, так сказать, два поплавка, почему ему и доверили командование частью.

- Но вот тут, - продолжал он, - оказывается, есть среди вас демагоги, умники, которые, если будут дальше так продолжать, окончат службу свою тюрьмой

На этих словах полковника солдаты почему-то рассмеялись. Улыбнулся и Виктор. Он, конечно, не верил в то, что его посадят, но, видимо, он сознавал, как и все, что полковник Глупый так ничего и не понял из его выступления или просто не хотел признать справедливость сказанного, поскольку в противном случае надо было бы менять всю систему подчинения в части. Правда, дальнейшие слова полковника, произнесенные им с улыбкой, показали его упрямство и желание лишь одного - оставаться безграничным властелином судеб солдат.

- За малейшие проступки, дорогие мои, я буду строго наказывать. А вы, товарищ Черкашин, тоже будьте построже. Если для наказания не хватит ваших прав, вы обращайтесь ко мне. Я сразу пятнадцать суток дам. Не поможет - добавлю. Я сгною таких на гауптвахте.

Эти слова полковника Гурин нашёл самыми подходящими для того, чтобы перебить оратора. Он вскочил, говоря:

- Вы, товарищ полковник, сгноить хотите и уже дважды об этом сказали, а я хочу воспитать.

Получилась интересная картина. Два человека стояли друг против друга: с одной стороны в президиуме - тучный полковник в мундире с тремя звёздочками на погонах, с двумя ромбиками академических значков, с прищуренными глазами, имеющий большую власть, которому стоило, как он говорил, согнуть мизинец - и нет человека, а по другую сторону среди солдат стоял невысокий худенький паренёк в хэбэ с погонами рядового, с очень спокойным лицом и внимательным взглядом. Он почти смеялся, говоря со всемогущим полковником. Хотелось узнать, кто же из них сильнее?

- В новом дисциплинарном уставе, - говорил Гурин, - кроме записанных прав, данных командирам, есть приписка, в которой говорится, что основной упор в воспитании солдат нужно делать на самосознании каждого человека, на разъяснении уставных правил, но не на гауптвахту, о которой вы, товарищ полковник, столько говорите.

- Слишком грамотными стали, - ответил полковник, - чересчур грамотными.

 

Собрание закончилось. Калитку, о которой говорил Гурин, в тот же день открыли. Через несколько дней несколько солдат из нашего отделения, включая и меня, поехали в отпуск. Но не поехал Гурин, как мы и предполагали. После собрания у него состоялся разговор с командиром роты. Черкашин отозвал Виктора в сторонку и спросил:

- Зачем вы говорили обо мне на собрании да ещё в присутствии командира части? Могли бы сказать мне лично, с глазу на глаз. Я бы понял.

На это Виктор ответил просто:

- Товарищ старший лейтенант, вы же при всех унижали солдат, вот и я при всех вам об этом сказал. Так что мы с вами квиты.

Черкашин закусил удила. Не смотря на то, что Коноплёв включил в список на отпуск Гурина и особо просил за него, Черкашин вычеркнул эту ненавистную ему фамилию из списка. И тогда произошло то, к чему я веду весь рассказ.

Мы вернулись довольные из отпусков. Но нам было обидно за товарища, который заступился за нас. Ведь благодаря его выступлению, нас отпустили домой. А сам он не поехал. Мы стали его уговаривать написать письмо домой, чтобы там организовали ложную телеграмму. Он долго отнекивался. Это было против его правил. Но всё-таки очень хотелось увидеться с родными, и он согласился.

За окном поезда яркая молния разрезала всё небо на части, и прогремел оглушительный треск и гром, за которым едва послышался свисток паровоза, приближавшегося к очередной станции. Маленькая девочка, что стояла в проходе у окна, наблюдая грозу, от неожиданности ойкнула и кинулась в купе к Николаю Ивановичу. Он ласково обнял её, прижимая к себе и успокаивая:

- Ну, что ты, не бойся. Здесь гроза не тронет.

Девочка освободилась из его рук и побежала к маме, позвавшей её из соседнего купе.

- Ты знаешь, морячок, - проговорил он, продолжая рассказ, - в тот день тоже была гроза. Мы сидели с Виктором в ленинской комнате и играли в шахматы. Витя шутил по поводу грозы. Говорил, что вдруг молния ударит в какой-нибудь сарай, а мы потом побежим и будем его тушить, за что нам и дадут отпуск. Но потом сказал, что пожар, пожалуй, плохо, так как всякий пожар приносит с собой вред, да он и не нужен ему теперь, так как в отпуск он и так скоро поедет. Я понял, что домой он уже написал об этом. Я играл не очень внимательно, и партию неожиданно проиграл, так что Витя был очень доволен. Тут в комнату вбежал дневальный и, увидев Виктора, позвал его срочно к телефону и добавил:

- Телеграмма пришла.

Так было принято, что срочные телеграммы передавали по телефону. Виктор решил, что его хотят разыграть и говорит:

- Пошёл ты к чёрту! Не видишь, я играю в шахматы.

Но дневальный не шутил. Поняв это по его чересчур серьёзному и даже встревоженному лицу, Виктор медленно проговорил:

- Нет, это что-то не то.

Потом он направился вслед за дневальным к телефону, оглядываясь на нас, и, всё ещё не веря, взял трубку. Я пошёл вместе с ним, думая, что Виктор специально делает вид, что не ждал телеграммы. Но то, что я потом увидел, было слишком даже для актёра. 

Пот крупными каплями выступил на внезапно побледневшем лице Гурина. Он всем телом задрожал и вдруг, словно до него только дошёл смысл услышанного по телефону, он закричал с рыданием в голосе:

- Нет, этого не может быть! - и выпустив из руки трубку телефона, выбежал из казармы.

Я выбежал вслед за ним. Рядом находилась беседка-курилка. Виктор сначала остановился под проливным дождём, потом бросился в курилку, лёг на скамейку, положив лицо на руки. Тело его содрогалось от рыданий. Шум дождя и ветра не могли заглушить его плач.

Мне впервые в жизни довелось видеть плачущего солдата, и это был мой друг. Я подбежал к нему и заорал:

- Витька, ты что, сдурел? Ты же сам просил в письме прислать телеграмму.

Но Виктор продолжал рыдать. Вокруг нас собралось ещё несколько солдат. Они промокли под дождём, пока бежали к беседке, но никто не замечал этого. Грузин Кветанадзе положил руку на плечо Виктора и тихо сказал:

- Ты зачем плачешь, друг? Ты письмо домой писал?  Сам же сегодня говорил, что писал.

И тогда Виктор тяжело поднялся, сел на скамейку, и до нас донёсся его охрипший голос:

- Я только вчера письмо отправил. Дома не успели его получить. А по телефону сказали, что отец попал в катастрофу и умер. - Виктор снова зарыдал, опустив голову на руки и повторяя: - Я ведь не хотел, не хотел, не хотел.

После таких слов до нас постепенно доходил весь ужас происшедшего. Мы замерли, не зная, что сказать. Это трудно было себе представить. Дома у Виктора похороны отца, и в это время приходит письмо с просьбой прислать телеграмму о смерти, которое словно накликало эту беду. Да как такое перенести родным?

Солдаты стояли вокруг плачущего товарища как погребальные тени. Мы думали о том, кто виноват в случившемся и боялись признаться, что это мы сами. Но мы желали ему добра, когда советовали написать письмо. Кто же знал, чем это обернётся? Обвинял ли Виктор себя в смерти отца или он думал о ещё большей трагедии?

Долго бы мы так простояли, если бы дневальный не прокричал с крыльца о том, что Гурина вызывают в политотдел части. Мы подавленно продолжали молчать, а Виктор всё же поднялся и уже хотел идти, как кто-то негромко сказал:

- Витя, если ты самолётом полетишь, то сможешь перехватить дома письмо.

- Правильно! Правильно! - закричал Витя. В этот момент он, скорее всего, думал не о смерти отца, а о том, что будет с матерью, если она прочтёт у гроба его письмо. Одно горе перекрывало другое. Поэтому, услышав, что что-то можно исправить, если полететь самолётом, он обрадовался. И его радость показалась нам настолько дикой, что мы, было, в страхе отшатнулись от него. А он кинулся к нам, прося взаймы денег на самолёт. Их было у нас немного, но ему выдали командировочные, и он вылетел в Крым только на следующий день, когда погода улучшилась.

Николай Иванович замолчал. Первым не выдержал молчание морячок:

- Грустная история. Но удалось Виктору перехватить письмо?

Пожилой пассажир не ответил на вопрос. Посмотрев на окно, за которым дождь заканчивался, он сказал другое:

- Что говорить? В часть он не вернулся. Когда он улетел, мы ещё надеялись, что его отец жив, и родители сами догадались прислать телеграмму, чтобы сыну дали отпуск. Но прошло шестнадцать дней, когда Виктор должен был вернуться в часть, но он не приехал. Командование наше послало туда запрос. Вскоре пришёл ответ, потрясший всех. Я после демобилизации вскоре приехал в Ялту, зашёл по известному мне адресу домой к Гурину, и его сестра рассказала мне о трагедии, свидетелям которой ей пришлось быть.

Виктор приехал за день до назначенных похорон отца. В большой комнате на столе стоял гроб с покойником. Виктор вошёл с чемоданчиком в одной руке и цветами в другой. Положив букет к ногам отца, поставил чемоданчик и обнял плачущую мать, потом сестру. И странно было услышать от него первый вопрос, не пришла ли почта, будто он ждал чего-то. Потом только мы узнали, в чём дело. А тогда, когда он спросил, мы ответили, что нет, и забыли об этом.

На следующий день похоронили отца, а потом были поминки в квартире. Виктор опять интересовался, не приходила ли почта, пока он куда-нибудь выходил. Минул и этот день. Утром, когда Виктор умывался в ванной, пришла почтальон и вручила маме письмо. Она раскрыла конверт, развернула листок и начала читать. В это время из ванной вышел Виктор. Он увидел изумлённые глаза матери, уставившиеся в письмо. С ним что-то произошло. Виктор глупо улыбнулся и злорадно сказал:

- Ага, прочла моё письмо.

А мать вдруг закрыла глаза и упала, уронив листок.

Виктор горестно расхохотался, вытянул вперёд руку, указывая на мать, и зловещим голосом произнёс:

- Я не убивал отца, но мою мать убил я - при этом он ударил правой рукой себя в грудь и внезапно громко закричал: - Судить меня надо, судить! - и заплакал.

Дочь подбежала к матери, но она действительно была мертва. Сердце не выдержало двойного удара. Молодой девушке, сестре Виктора, пришлось пережить тяжёлое время. После похорон отца состоялись похороны матери, а брат ничего не понимал, никого не узнавал и почти ничего не говорил, кроме того, что его надо судить. Когда ему давали еду, он соглашался есть, потому что должен быть здоровым для суда, на котором расскажет, кто виноват в смерти матери. Но кто же будет судить сумасшедшего?

Его поместили в психиатрическую лечебницу. Сначала он вёл себя весьма буйно. На все уверения врача, что всё будет хорошо, он кричал:

- Врёте! Всё врёте. Только обещать можете!

Однако с помощью лекарств удалось его утихомирить. Через некоторое время врачам показалось, что он успокоился, стал тихим, со всем соглашался, стал даже узнавать сестру и врачей. Его выпустили. А он, придя домой, покончил собой, вскрыв на руках вены.

Так и закончилась эта история с телеграммой. Виктор на самом деле не хотел обманывать.  И вот как обернулось эта вынужденная неправда.

Позже я опубликовал в журнале его стихотворение «Гроза», которое переписал у Виктора, когда мы оба служили в одной части. Недавно выложил его в интернет. А сестра издала сборник найденных у него стихов. Вот и оставил он о себе память, как мечтал.

Николай Иванович снова замолчал. За окном дождь кончился. Светило солнце. Поезд шёл в хорошую погоду.

ТАКАЯ ТЕСНАЯ УЛОЧКАtc "Такая тесная улочка"

Таких старых частей города остаётся все меньше и меньше. Но их можно еще видеть, если подниматься по узенькой улочке вверх вдоль каменной стены, подпирающей пригорок, где, сверкая окнами веранды, будто стёклами больших очков, уставившись в землю подбородком, пристроился древний домишко. По другую сторону дороги, чуть ниже, растёт шелковица. Ветки её свисают низко, и нередкие прохожие, прижимаясь к стене, чтобы пропустить спускающиеся вниз легковые машины, при этом неизменно попадают головами в гущу листвы.

Сейчас лето и под ногами вся земля усеяна чернильными пятнами. Это временами падающие переспелые ягоды шелковины топчутся и растираются ногами пешеходов. Однако над головой, куда могут дотянуться руки, все ягоды, даже зеленые, уже давно сорваны.

Дорога от шелковицы поднимается круто вверх и поворачивает налево. На внешней стороне поворота низенькие ступеньки каменного дома, окна которого выходят прямо на улицу.

Вечерело. Жара спала, и находиться на улице было очень приятно. На ступеньках дома сидел худенький мужчина лет пятидесяти в клетчатой поношенной рубахе, кое-где высовывающейся краями из серых брюк. Негустые тёмные волосы слегка растрёпаны, несколько прядей достигали впалых морщинистых щёк. Тонкие, но мускулистые руки смешно торчали из коротких рукавов рубахи, выдавая, что человек знаком с физическим трудом.

Он изрядно выпил и теперь хотел разговаривать. На его коленях лежала маленькая чёрная собачонка, чем-то напоминающая таксу. Она и была предметом разговора. Пьяненький мужчина гладил собаку по спине так, что она почти вся пряталась под его рукой и, глядя то на одного, то на другого прохожего, но ни к кому конкретно не обращаясь, громко философски говорил:

- А что, это итальянская собака. Она такая, что всем может задать. Она лучше любого барбоса, никому не спустит. Подумаешь, маленькая! Да она всех загрызёт. Да вот она только что бульдога  облаяла. Видели бы вы, как она его ... Это не какая-нибудь шавка. Да она такая...

Хозяин собаки остановился в поисках подходящего сравнения его любимице и, не найдя такового, всё же гордо поднял голову, ожидая, видимо, увидеть восхищённых его собакой слушателей. Взгляд его тут же упал на спускающегося из-за поворота высокого широкоплечего человека. Грудь его была обтянута белой майкой с какой-то иностранной надписью и нарисованной женщиной. Тёмно-синие джинсы, подогнанные как раз по фигуре, делали молодого человека стройным и красивым.

Всё это уже как-то не нравилось сидящему на ступеньках мужчине. Однако больше всего ему казалось возмутительным то, что этот «франт», как он мысленно его уже обозвал, вёл на поводке собаку, да какую! - овчарку и, очевидно, чистопородную. На груди, покрытой длинной коричневой шерстью, висела целая гирлянда медалей.

Овчарка, как и её хозяин, шла степенно, полная чувства собственного достоинства, всё видя, и в то же время, словно не обращая ни малейшего внимания на окружающее. Она шла как хозяйка по этой тесной улочке, уверенно переступая сильными лапами по разбитому дождями асфальту.

Маленькая чёрная собачонка, неподвижно лежавшая на коленях, почувствовала напряжение, охватившее вдруг её владельца, и подняла голову. Секунды хватило ей, чтобы оценить обстановку, мгновенно слететь с благодатных колен и с тонким лаем броситься на приближающегося великана.

Пьяненький человечек сразу оживился. Его прищуренные прежде глаза теперь раскрылись, лицо заулыбалось и губы сами закричали, поддаваясь общему восторгу души:

-Куси его, куси, куси!

Молодой человек с овчаркой продолжали идти так же спокойно, как если бы вокруг ничего не произошло. Овчарка даже не повернула головы. Этого никак не мог вынести мужчина в клетчатой рубахе. Он готов был сам прыгнуть на них, но его собака и так не унималась, рыча, лая и кидаясь на овчарку, и всё же оставаясь на приличном от неё расстоянии.       

И тут случилось совершенно неожиданное. Молодой человек кожаной подошвой лакированного туфля наступил на только что упавшую ягоду шелковицы. Нога заскользила и хозяин овчарки, хоть и сбалансировал, но всё-таки опустился на асфальт, правда, не спиной, а на руки, которые успел вовремя подставить... Обладатель чёрной собачки аж завопил от радости:

- Так тебе, пижону. Куси его, Нюрка, куси!        

А Нюрка - так, оказывается, звали собачонку - тоже поняла изменившуюся ситуацию и кинулась к ноге молодого человека.

События замелькали, как на экране телевизора. Молодой человек рассерженно скомандовал:   

- Взять!        

Овчарка в то же мгновение схватила Нюрку поперёк туловища, и оно утонуло  в огромной пасти.

Собачонка то ли от неожиданности, то ли от страха замолчала. Молодой человек оттолкнулся руками от земли, встал на ноги, взял выскочивший из рук поводок и, глядя на своего послушного питомца, опять отрывисто бросил:   

- Фу!        

Овчарка рывком повернула голову к спине и раскрыла пасть. Чёрная собачонка отлетела в сторону и шмякнулась на асфальт почти у самых ступенек дома. Впрочем, её шок уже почти прошёл. Она поднялась и, скуля и повизгивая, поджав маленький тоненький хвостик, направилась к ногам хозяина. А тот, опешив сначала ото всей этой картины, теперь встал, покачнувшись в сторону, неуверенно сделал шаг вперёд, и, негодуя, закричал:

- Так вы нас кусать ?!

Овчарка, будто осознав сказанное, повернула голову назад и встретилась глазами с худым, едва стоящим на ногах, человеком. Тот хотел сказать ещё что-то обидное в адрес всяких проходящих тут по улице и мешающих ему отдыхать. Душа его воспылала желанием отомстить этому юнцу и, может, даже затеять с ним драку, но в это время он увидел взгляд собаки и сразу осёкся, споткнувшись о свою же ногу, остановился, поднял обе руки над головой, замахал ими и примирительно заговорил:

- Ну, ладно, ладно, мы не будем обижаться. Вы победили, а мы пошутили. Идите, мы вас не задерживаем.

Молодой человек шёл, не оглядываясь. Рядом, спокойно переставляя крепкие лапы, вышагивала овчарка, а житель узкой улочки сидел на ступеньках с чёрной собачкой на коленях и гладил её, увещевая мирным голосом:

- Ну, куда, ты, дура, прыгала? У них сила, во! - пасть какая. У них зубы. А мы с тобой шавочки. Нам на них не лаять.

СТЕКЛОПРИЁМНЫЙ ПУНКТ

Десять часов утра. Солнце выскользнуло из-за огромного платана, под которым стоял Передков, и начало припекать. День ожидался быть жарким. Посреди дороги разлилась в своё удовольствие лужа. Чистое голубое небо казалось опрокинутым в тонкую водную гладь и вода в луже, спасибо отражению, теперь представлялась не грязной, а тоже голубой и прекрасной.

По одну сторону от лужи служебный вход продуктового магазина. Сюда выносят пустые ящики из-под молока, кефира, вина, пепси-колы. Магазин работает с семи утра, и теперь у его дверей нагромоздилась целая гора тары.

По другую сторону от лужи, чуть в стороне от неё, расположилась маленькая деревянная пристройка, подпирающая собой высокую стену из мощных кусков диорита, сложенную ещё в прошлом веке.

На двери деревянной пристройки, выглядевшей весьма старой, но построенной вполне возможно недавно из старых досок, крупными буквами было выведено: «Стеклоприёмный пункт магазина номер сто двадцать пять». Буквы помельче сообщали о том, что пункт открыт с десяти ноль-ноль до девятнадцати с перерывом на обед с четырнадцати до пятнадцати часов.

Большой амбарный замок на двери ясно говорил, что хозяйки заведения ещё нет, но очередь уже собирается. Возле самой двери стоит большущая плетёная корзина, заполненная доверху самыми различными бутылками: широкогорлыми из-под молока, ряженки и кефира, белыми водочными, зелёными с длинными узкими горлышками, не так давно хранившими в себе румынские вина, стандартными на ноль семьдесят пять литра от портвейна таврического, мадеры, рислинга.

Хозяин корзины - высокий плотный мужчина, внешностью напоминающий агента снабжения, гладко выбритый, аккуратно выглаженный, но без претензий в одежде, поскольку он знает, что должен уметь всюду произвести впечатление, чтобы хорошо войти в чей-то офис с просьбой и так же хорошо выйти, если даже было отказано. Но постоянные поиски нужных товаров, вечные командировки и перебежки из конторы в контору не позволяли уделять внимание самому себе, а потому во взгляде и одежде заметна была этакая торопливость агента снабжения. Вот и сейчас он будто бы неспеша расхаживает по дороге, самодовольно поглядывая на остальных, зная, что первым сдаст бутылки, а всё же нет-нет, да и бросает взгляд на большой, заметный издали циферблат ручных часов - он торопится и потому первым оказался у стеклоприёмного пункта.

За корзиной выстроились в очередь не люди, а их представители: плотно набитые выпирающими во все стороны бутылками и банками туристический рюкзак и холщовый мешок, затем уже сумки и сетки.

Владельцы пустой стеклотары стоят по другую сторону дороги в тени ленкоранских акаций. Среди них худенькая невысокая женщина лет пятидесяти в стареньком платье цветном то ли оттого, что на нём были цветы, то ли от разных пятен неопрятного происхождения. Она отделяется от группы, подбегает к мужчине, похожему на агента снабжения, радостно сообщает, что Аня, наверное, скоро придёт, что она слегка задерживается, так как принимала вчера до семи вечера и, конечно, устала.

Широколицый парень без галстука и в рубахе навыпуск интересуется, кого принимала Аня и почему так рано кончила. При этом он громко хохочет.

Женщина в цветном платье возмущённо тараторит о современных нравах. Вся она очень подвижная. Глаза её...

- На хаус!

Из-за угла магазина появляется долговязая фигура мужчины, толкающего впереди себя низенькую трёхколёсную тележку.

- На хаус!

Тележка подкатывается к груде ящиков. Долговязый хватает два первых попавшихся под руку и швыряет их на тележку. Затем, откинувшись назад, как бы разгоняясь, устремляется всем телом вперёд, и тележка врезается в лужу, разрывая и разбрасывая в стороны голубые отражения неба.

- На хаус!

Дырявые ботинки с силой шлёпают по луже вслед за колёсами тележки и мчатся по асфальту, оставляя мокрые следы, которые, впрочем, сразу высыхают на солнце. Женщина в цветном платье на секунду останавливает свои быстро бегающие глаза:

- А вот и Лёшка. Давай-давай, работай!

Девушка с зелёными, как яшма, глазами и смешно торчащими косичками, в ярком летнем сарафанчике, едва доходящим краями до колен, пришедшая сюда с тарой впервые, участливо спрашивает:

- Чего ж он по луже-то?

Ей было жаль долговязого, годившегося по возрасту ей в отцы, если не в деды, как жаль было всего живого, попадающего в беду: зверя в капкане, птицу в клетке, рыбу, бьющуюся на крючке рыболова. Зелёные глаза её широко раскрыты, длинные ресницы вспорхнуты почти к самым бровям, тонкие губы сжаты уголками вниз, делая личико откровенно изумлённым и несколько испуганным.

В её жизни всё было ещё недавно. Недавно приехала сюда, недавно вышла за муж, недавно родила и вот вышла сдать накопившиеся бутылки из-под минеральной воды, которую ей рекомендовали пить побольше, да водочные и винные, выпитые мужем с друзьями по случаю рождения сына. Она уже подсчитала, что на деньги, которые получит за бутылки, можно будет купить новые колготки, которые вчера завезли в промтоварный магазин, что совсем рядом с продовольственным. Но вот долговязый, что ж он по луже-то?

Рядом стоит широкоплечий пожилой мужчина с реденькой седеющей бородкой и колючими глазами на съёжившемся от времени лице. Чувствовалось, что когда-то он был крепышом с не дюжиной силой, сохранившейся немало и поныне. На вопрос девушки он неспешно отвечает:

- Ничего с ним не станется. Вода тёплая. Да он же лётчик. - И как-то злорадно хохочет, широко раскрывая крупный некрасивый рот.

- Не называй его так, - урезонивающим тоном говорит женщина в цветном платье. - Не знаешь, что он этого не любит? Зачем дразнить человека напрасно? Он делает своё дело, а ты не мешай.

Но Лёшка уже услыхал.

- Я лётчик! На хаус!

Тележка описывает широкий круг и направляется прямо к бородатому мужчине.

- Я лётчик, а ты кто? Раздавлю! На хаус!

Но, не доезжая метра два до бородатого, долговязый резко сворачивает, гогоча на всю улицу, подъезжает к приёмному пункту, сбрасывает рядом с другими ящиками привезенные сейчас на тележке и отправляется снова к магазину.

Широкоплечий бородач слегка посторонился было, но не очень испугался угрозы Лёшки и собирался что-то сказать ему вдогонку, но в это время к ожидавшим подошёл мужчина средних лет в сером костюме и серой шляпе.

- Ну что, не пришла ещё? - Поинтересовался он, и, не дожидаясь ответа, потому что и так всё было ясно, добавил таким же деловым тоном, каким был задан первый вопрос:

- Кто даст рубль? Петро, будешь?

- Да ты ж только что получил деньги. Что ты жмёшься? - Возмутился бородатый, к которому, не смотря на возраст, обращались на ты и назвали Петром. Довольно злые глаза его слегка сузились, уголки рта брезгливо поползли вниз. Весь вид его выражал полнейшее презрение. В довершение он сплюнул сквозь зубы, сунул руки в карманы и отвернулся.

К ним подходит мужчина с внешностью агента снабжения. В руке рубль.

- На, Федька, держи.

Но Федька уже на взводе. Не то пристыженным, не то обиженным голосом говорит:

- Ладно, сам возьму. Убери свою бумажку!

И резко повернувшись, быстро идёт в магазин, но по пути останавливается, оборачивается и кричит:

- Маруська, огурчик или что, есть у тебя?

Женщина в цветном платье, присевшая было под деревом на пустой ящик, оценив сразу обстановку, вскакивает:

- Найдётся, а как же, сейчас принесу.

- И стакан захвати!

- Не бойсь. Знаю, не забуду.

- На хаус!

Тележка с тремя ящиками мчится через лужу. Девушка с зелёными глазами вздрагивает. Бородатый мужчина хохочет. Солнце жжёт нещадно.

Федька слегка дрожащей рукой льёт водку в стакан, держа осторожно почти прозрачную бутылку навесу. Опыта в таких делах у него хватает и он не боится перелить, но рука дрожит от нервного напряжения в предвкушении скорого опьянения, которое будет оттягиваться в связи с тем, что сначала будут пить другие, как и положено в кругу товарищей по питью.  Маруська берёт стакан и уважительно подаёт его Петру, протягивая следом огурец.

Бородатый, выдохнув, залпом выпивает, откусывает огурец и передаёт его мужчине, похожему на агента снабжения. Тот, получив свою порцию напитка, проделывает то же самое, только без предварительного выдоха, и огурец, значительно сократившийся в размерах, со словами «Васька, ты тоже причастись», как эстафета, переходит к широколицему парню без галстука. Он довольный тем, что его не забыли, залихватски опрокидывает стакан в огромный рот, проглотив большим глотком, слегка передёрнул плечами, шумно потянул от огурца носом и, не откусывая, передал его со стаканом разливающему. Тот долго примеряет, сколько налить себе, чтобы не ошибиться. Водка льётся рывками, наполняя стакан до краёв. Федька пьёт маленькими глотками, не торопясь, останавливаясь и смакуя.

Последняя, пятая порция, уже меньше половины стакана, попадает Маруське. От остатка огурца она отказывается. Выпив, некоторое время стоит с поджатыми губами, сдерживая дыхание. Огурец доедает, громко чавкая, Федька.

Девушка с зелёными глазами предусмотрительно отошла в сторонку, чтобы не подумали, что и ей хочется выпить. Ей, может, и хотелось бы, но не на улице же. И что бы сказал муж, который мог появиться в любую минуту? Да и вообще.

Её отход был воспринят молча, но всеми по-разному. Васька досадливо щёлкнул языком, сожалея о том, что водка не его, и он не может предложить девушке выпить, что позволило бы завязать дружеский разговор с непременным продолжением в будущем. Маруська участливо улыбнулась отходящей девушке, словно говоря всем видом: «а как же, правильно. Рано дитю ввязываться в такие компании».

Мужчина с внешностью агента снабжения лишь криво улыбнулся, расценив отход от группы, как акт высокомерия и непризнания публики. Бородатый даже не думал, что девчонка станет пить. Он бы даже воспрепятствовал тому, но, к счастью, обошлось, и он лишь слегка кивнул, соглашаясь с отходом. Федька внешне не прореагировал никак, но внутренне удовлетворённо заметил, что разливать надо будет на пятерых, то есть с учётом на одного человека меньше.

Но вот все выпили и были довольны.

- На хаус!

Мимо  с грохотом катится тележка, на которой как попало лежат пять или шесть ящиков. Один падает, но Лёшка не обращает на него внимания. Подъехав к месту разгрузки, он сбрасывает ящики, опрокидывая тележку.

Из магазина выходит молодой человек в фетровой шляпе и тёмных очках, останавливается возле груды пустой тары и критически осматривает её. Увидев это, долговязый бросает тележку и, неуклюже переставляя ноги, бежит к магазину.

Молодой человек, очевидно, завмаг, так как начинает громко ругаться по поводу неубранных ящиков. Лёшка в ответ требует трояк за работу. Его доводы оказываются сильнее. Он получает деньги и уходит.

Наконец появляется Аня. Крупная крепкая женщина лет сорока, она деловито подходит к своему сарайчику, небрежно ногой отодвигая, поставленные кем-то на пути сетки с бутылками. Бутылки жалобно звякают, Аня гремит связкой ключей.

При виде неё разморенные жарой и ожиданием владельцы пустой стеклотары оживляются, поднимаются с разбросанных ящиков и выстраиваются в очередь. Мужчина, похожий на агента снабжения, чуть припоздал и вынужден протискиваться между выросшей мгновенно очередью и ящиками.

Женщина в цветном платье, Маруська, несёт себе в сумку опорожнённую только что бутылку. В этот момент быстро бегающие  глаза что-то замечают под стеной поодаль, и она с радостным возгласом быстро меняет направление:

- Вот ещё кто-то одну оставил. Спасибо тебе, добрая душа! Как же это я раньше не заметила? - И, возвращаясь уже, объясняет очереди:

- Так походишь-походишь и соберёшь. А как же, я не ворую. Спасибо - есть добрые люди, что оставляют.

Аня ещё не начала приём бутылок. Она носит в сарай ящики, выбирая из груды поцелее, сортируя их по размерам ячеек для разных бутылок и ругая попутно, как она говорит, идиота, который привозит в основном не то, что надо, а теперь неизвестно где шляется, скорее всего, уже пьёт белую за углом.

К очереди, обогнув валяющийся ящик и едва не задев тележку, подкатывает белая «волга». Дверцы раскрываются и за ними появляются два незнакомых молодых человека в голубых спортивных костюмах. Они открывают багажное отделение, наполненное почти до отказа грудой бутылок разных мастей, и некоторое время растеряно смотрят по сторонам, ища, куда сложить бутылки. Вероятно, рассчитывали сдать сразу, а тут оказывается очередь.

На помощь молодым людям приходит опять же Маруська. Она всё знает и за всех болеет.

- Вы, ребятки, сюда их в ящички, красавцы мои, ставьте, но только по сортам - белые к белым, зелёные к зелёным, а из-под шампанского отдельно. Вот так, мои хорошие, что б Анечку не перегружать. Она, бедная, и так замучается до вечера. Давайте я вам подмогну. - И она быстро выбирает нужные ящики по двенадцать ячеек, ловко распределяя бутылки и успевая проверить не биты ли горлышки.

- На хаус!

Этот крик раздаётся в тот момент, когда рваные ботинки менее уверенно, чем раньше, шлёпают по луже, приближаясь к тележке.

- Лётчик, забирай скорее свой самолёт, а то танк разгрузится и раздавит его, - кричит бородатый Петро. Он почти зло смеётся. Лицо его начало багроветь от выпитой водки и приобретало в сочетании с чёрной бородой какой-то недобрый оттенок.

Лёшка неуклюже хватает тележку и делает разворот, собираясь наехать на обидчика, но из дверей сарайчика вовремя высовывается сердитое лицо Ани:

- Какого чёрта ты носишься где-то, пьяница! Не видишь - ящиков мало? Мне за тебя таскать? А ну, давай, работай! Да бери те, что надо! Навёз всякого хлама!

Лёшкино весьма благодушное выражение лица, с которым он только собирался попугать бородатого в очереди, резко меняется. Осерчавши мгновенно, он на ходу доворачивает тележку к луже и с криком «На хаус!» толкает её к магазину, опять разрывая и расплёскивая застывшее было голубое отражение неба. Теперь он нагружает тележку так, что ящики только чудом удерживаются от падения на обратном пути.

Подкатив к очереди, Лёшка снимает ящики и ставит их один на другой, ни мало не заботясь об их устойчивости. Последний, железный ящик, едва дотягиваясь, он укладывает на самый верх образовавшейся пирамиды, которая покачнулась, но каким-то образом удержалась на шатком основании.

Бородатый Петро, нос которого стал уже краснее лица, не мог удержаться от возмущения при виде такой беспорядочной укладки и зло рявкнул:

- Ты что громоздишь тут возле самых моих бутылок? Не можешь поставить к стенке, лётчик?

- К стенке-е?! - Голос Лёшки взвился на самую высокую ноту. - Смотри! - кричит он и, продолжая держать тележку правой рукой, вытягивает левую по направлению к стене за приёмным пунктом.

«Смотри!» - это было так повелительно выкрикнуто, что все невольно повернулись посмотреть, на что он указывал.

- Там двух русских матросов застрелили. Падлы, фашисты! Сучья кровь! К стенке поставили и застрелили. А я туда буду ящики ставить?!

- А ты сам в это время коров там доил, что ли, лётчик? - оскалился злобно Петро.

То, что прокричал перед этим  Лёшка, заставило всех замолчать, а от вопроса бородатого мужчины очередь замерла. И в эту помертвевшую тишину ворвалось неожиданно охрипшее, как рычание дикое:

- На хаус!

Тележка мгновенно разворачивается в третий раз на бородача.

- Господи Иисусе! - Вскрикнула Маруська.

Кто-то охнул. Девушка с косичками распахнула испуганные глаза. Очередь автоматически отшатнулась. Пирамида из ящиков с грохотом рушится на тележку и стоящие рядом сетки, корзину, мешок с бутылками. Верхний железный ящик падает прямо на голову разъярённого, рванувшегося вперёд Лёшки.

- Папа! Папочка! - раздаётся в тот же миг голос из окна, стоящего рядом дома. Через несколько секунд из него выбегает девушка, с силой расталкивает сгрудившихся сразу людей, падает на грудь рухнувшему на спину Лёшки, накрывает его рассыпавшими волосами и шепчет:

- Папа! Папочка! Папа!

МОРОЖЕНОЕ

В Ялте нет широких проспектов, по которым бы мчались в пять рядов машины. Да это ей и не надо. Городок маленький. Улочки подальше от центра, то есть в старой части города, если и не совсем короткие, то всё равно узкие. Кругом горы, что поделаешь? И дома на таких улицах старенькие, потёртые, обшарпанные.

На одной из таких улиц на самой окраине города, что буквально прижалась к горе, рядом с железным фонарным столбом растёт согнувшееся от старости дерево.

Вечереет. Под старым деревом, привалившись спиной к стволу и как бы сросшись с ним, ещё более согнутым сидит на низком парапете человек. Он не стар, но пьян, и теперь видно спит, опустив голову почти на самые колени. Струйка слюны выскальзывает медленно изо рта и, не разрываясь, тянется от губ по мятой грязной штанине до самой земли, на которой валяется серая кепка, свалившаяся с головы пьяного хозяина.

Мимо энергично, куда-то торопясь, идут высокая стройная женщина в простеньком летнем платье и маленькая девочка лет пяти в коротеньком сарафанчике из такого же лёгкого, как у её мамы, материала с цветочками.

Они обе одновременно замечают сидящего мужчину и останавливаются. Пальцы правой руки девочки крепко впиваются в ладонь матери. Но, кажется, ещё крепче она сжимает палочку эскимо, которую держит в левой руке.

Женщина резким движением освобождается от цепких пальцев дочери, подскакивает к согнутой фигуре, хватает её за плечо и встряхивает мужчину так, что слюна сразу отрывается, а голова, ударившись о колено, резко поднимается и откидывается на спину, ударяясь теперь о ствол дерева.

- Ах ты, скотина, пьяница безрогий! - кричит женщина, ни мало не заботясь, слышат ли её посторонние люди, и есть ли они здесь вообще. - Вот ты куда забрался, холера тебя возьми! Да что же ты с нами делаешь, подлая твоя душа? А ну вставай и иди домой!

С этими словами женщина хватает мужа под мышки, почти поднимая его на ноги, но тот уже открыл глаза и успевает заметить перед собой небольшой камень, выступающий из разбитого дождями асфальта, упирается в него каблуком поношенного туфля и опрокидывается спиной на тротуар, едва не сбив с ног вспотевшую от напряжения жену.

Она едва выскальзывает из-под падающего тела, в секунду оказывается над ним, хватает мужа за локоть и сильным рывком заставляет пьяного сопротивляющегося человека сесть. Другой рукой наотмашь хлещет его по щекам, приговаривая:

- А ну, гад, вставай! Иди домой! Долго ты ещё будешь нас мытарить?

Однако пощёчины не отрезвили пьяного, но обозлили. Он неожиданно ловко выворачивает руку, высвобождая захваченный локоть, и сам, поймав запястье жены, с силой дёргает её на себя.  Одновременно он заносит другую руку со сжатым кулаком  для удара по голове чуть не упавшей, но склонившейся к нему женщины. Волосы её, собранные узлом, освобождаются от соскочившей заколки и рассыпаются, серебрясь в лучах заходящего солнца.

Девочка с самого начала борьбы полностью преобразилась. Из обычной девчушки с коротенькими хвостиками связанных в пучки волос она превратилась в маленького съёженного, готового к прыжку зверька. 

Мороженое машинально переброшено в правую ладошку. Оно всё время у рта. Язык автоматически в такт движениям ног часто-часто выскакивает изо рта, чтобы успеть облизнуть белую ножку мороженого. А ноги перебегают с места на место, то приближаясь, то удаляясь от места борьбы.

Глаза раскрыты широко, но в них не испуг, а затравленная ярость. Она не понимает, зачем нужно, чтобы этот человек приходил домой, но так говорит мама, значит, так надо.

Мама зовёт его, а самой трудно. Она плачет от боли. Девочке некогда думать. Рука отца (она не знает, что это слово может быть хорошим) сжата в кулак. Он будет бить маму... но вот тебе!

Мороженое со всего размаху ударяется в самую середину лба взбешённого человека. Белая холодная масса расплющилась до самой палочки.

Отец внезапно замирает с поднятым кулаком. Глаза его пьяные, злые смотрят на девочку, и в них постепенно растёт изумление. То ли пронзительный холод мороженого, оставшегося пятном на лбу, то ли сам факт, что эта пигалица осмелилась поднять на него руку, отрезвляет его и заставляет сидеть некоторое время опешившим.

На мать мороженое тоже почему-то действует успокаивающе. Она выпрямляется, вырывая руку, оставляет мужа, поворачивается и, не глядя, берёт девочку за руку, в которой ещё находится расплющенное мороженое. Девочка перехватывает палочку в другую руку и тянется за матерью почти бегом, облизывая остатки эскимо, поминутно оглядываясь на сидящего под деревом отца, провожающего их недоумённым взглядом.

 

Часть 4. ПО РАЗНЫМ СТРАНАМ

СЛАВЯНСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТtc "Славянский эксперимент"

Если ехать из Праги на машине в сторону большого города Брно, но не через Ииглаву, а взяв севернее, минуя старинные города Моравии Гавличув Брод, Новое место, Быстрицу и затем от Кунштата свернуть к холму Градиско, то почти у самого его основания, окруженная густыми лесами, среди дубовых рощ вам встретится деревенька, которая называется Уезд.

Место это имеет давнюю историю. Предки жителей этой деревни пришли сюда, может, больше тысячи лет назад, тогда же, когда предводитель племени славян Чех привел в места новые необжитые своих соплеменников, взошёл на холм Ржип, увидел места холмистые, земли плодородные, зверьём, птицей и диким мёдом богатые, реки бурные,  многорыбные и воскликнул: «О люди мои! Оставайтесь здесь. Станете жить в довольстве, а горы будут служить вам охраною от врага».

Вот и холм Градиско носит своё название в память о древнем городе, некогда существовавшем здесь, но стёртым с лица земли временем. 

Однако не думал Чех, о котором рассказывает сегодня легенда, что через тысячу лет зелёные холмы Чехословацко-Моравской возвышенности не смогут спасти людей от вражеского нашествия, слишком сильными станут захватчики, всемогущим и грозным будет их оружие, безудержно вырастет необузданная жадность на чужие земли и страсть к всевластию. 

Пришли враги и в деревню Уезд. Но если горы не стали неприступной крепостью, то населяющий их народ оказался твёрже скал и не сдался завоевателям. Об этом говорит мемориальная доска на стене маленькой часовенки посреди деревни. Чёрным по белому занесены навечно в память поколения имена замученных в нацистских лагерях, не склонившихся перед     фашистами, смелых борцов, живших в горах Моравии и отдавших свои жизни за счастье сегодняшних дней. Среди них стоит имя пятнадцатилетнего партизана Йеника Беднаржа. О нём и пойдёт рассказ, который тоже становится легендой.

 

- И-и-ех! 

Маленький топорик с красивым резным топорищем со свистом пронёсся через двор и врезался лезвием в лежавшую на козлах деревянную чурку,  расколов её надвое. 

- И-и-ех! - опять раздался задорный голос Йеника, и ещё один топор,  но теперь покрупнее, полетел чуть ближе и впился своим острым зубом в бревенчатую стену дома, заставив его слегка вздрогнуть от глухого сильного удара. 

-Ну это уже не дело, сынок, - проговорил несколько ворчливо, но не сердито Ян Беднардж, опуская на землю пилу, выпрямляясь и вытирая со лба пот. - Ты так всё наше жилище разнесёшь в щепы. Откуда у тебя столько силы-то накопилось? Смотри, как бы тебя немцы не загребли в солдаты раньше времени. 

-Не загребут, - в тон ему ответил Йеник. - Мне ещё пятнадцати нет.  А взяли бы, я бы к русским солдатам ушёл. Дядя Ладислав говорит, сейчас немчуру по всей России гонят. 

- Тихо ты! - прикрикнул отец и, оглянувшись, увидел у плетня невысокую девочку, одетую по-деревенски в кипу цветных юбок, делавших её толстушкой, и невзрачненькую, но тёплую шубейку. 

- Вон ты, оказывается, для кого старался, силу свою показывал. Бажену заприметил. 

- И не правда, он меня не видел, - вспыхнув, почти закричала девочка и замотала отрицательно головой, разбрасывая из-под зимней шапки две длинные косички почти жёлтых солнечных волос. 

- Ну, неправда так неправда, - ухмыльнулся старший Беднардж, - помоги нам тогда уложить дрова, раз уж пришла. Вишь, сколько наколол наш меньшой силач? Не зря он к Ладиславу ходит коней ковать. Сил столько,  что девать некуда. 

Снег покрыл деревеньку Уезд белым пушистым одеялом, из-под которого то там, то здесь вились синие струйки дыма из невысоких труб топящихся в домах печей. Узкие тропинки следов пробегали большие расстояния от дома к дому то вверх, то вниз по холмикам, на которых были разбросаны дома. В центре на площади возвышалась довольно древняя часовенка, которой было уж, наверное, лет двести. Возле неё было больше всего следов, так как отсюда разбегались в разные стороны улочки, и сюда по ним сходились люди по праздникам. А сегодня была масленица. 

Беднаржи жили на самом высоком месте, буквально у подножья холма Градиско, поэтому от них можно было видеть всю деревню, как на ладони и устремившуюся вдаль, прячущуюся потом в лесах, шоссейную дорогу,  ведущую на Кунштат и Быстрицу. В той стороне находился и заброшенный карьер, где добывали когда-то бурый уголь, а теперь вот уже несколько лет немцы расстреливали тех, кто особенно возмущался, не хотел помогать Германии, отказывался идти на фронт. 

Йенику, как и всем в деревне, очень не нравилось, когда к ним приезжал немецкий наместник господин Ганс со своими солдатами. Они всегда что-то хотели, всегда больше, чем им давали, и всегда люди плакали после их отъезда. 

Но сегодня был большой праздник. Непрошеных гостей никто не ждал, и все хотели повеселиться. Жизнь ведь продолжалась и должна была стать лучше, если фашисты проиграют войну. Поэтому Йеник собирался сегодня на колядование. Он приготовил большую деревянную саблю, с которой обычно ходят по домам ряженые, чтобы на неё, как на шампур для шашлыков, под смех и песни нанизывали хозяева куски сала и колбас. 

За последний год Йеник сильно вырос, обогнав Божену, которой было уже шестнадцать лет, и поэтому друзья решили, что вести ряженых будет он. Маленький Йеник с детства любил играть со старшей Боженой, и она всегда опекала его, защищая от драчунов и помогая учиться в школе. Но ещё Йенику нравилось бывать у дяди Ладислава в кузнице. Там он быстро научился сам подковывать лошадей, гнуть обода для колёс и чинить множество железных предметов, которые были в деревенском хозяйстве. Почти ежедневная работа с кузнечным горном и молотами сделала мальчика необычно сильным и теперь он сам мог вступиться за Божену, если бы кто её обидел. Однако обычно в деревне жили дружно, особенно после прихода в Чехословакию фашистов. 

Божена принесла Йенику маску медведя, которую сделала для него сама, помогла быстро уложить дрова (так уж принято в Уезде, что все помогают друг другу), и побежала домой помогать маме готовить картофельные кнедлики со шкваркам, жаркое из свинины и блины. Они договорились с Йеником встретиться у часовни, где соберутся и другие ряженые. 

- Йеник, только ты приходи обязательно, - уходя, просила Божена. 

- Я научу тебя сегодня танцевать седлацку. 

- Да уж приду, конечно, - улыбнулся Йеник. 

Вальс соуседку с хороводом он уже усвоил ещё на рождественских праздниках, а вот кружиться парой на одном месте в седлацке никак не получалось. 

Ян Беднарж вышел из сеней во двор принести в дом ещё дров. В такой праздник топятся обе печи: и в избе, и на чёрной кухне в сенях,  где сейчас на открытом очаге жарилась утка. Дрова шли быстро.

Глава небольшого семейства (они жили втроём - мать, отец и сын) подошёл было к только что уложенной возле стены поленнице нарубленных дров,  как внимание его привлекло какое-то движение за деревней. 

Вглядевшись, он понял, что не ошибся и тут же закричал, стуча кулаком в окно дома, рискуя разбить его: 

- Йеник, скорее сюда! 

Перепуганный мальчик выскочил на снег без шапки, но отец командовал, не давая опомниться: 

– Сынок, немцы едут на двух машинах. Почуяли, что у нас жарится. Лети на кузницу, дай сигнал. Да сделай вид, что и правда куешь что-то или поправляешь.

– Понял, отец. Я крепления на лыжах чинить буду. 

Схватил Йеник тут же стоявшие совершенно исправные лыжи, бросил в снег, вскочил на них и уже понёсся вниз без палок, без пальто, без шапки. А через минуту стучал молоток по наковальне. Морозный воздух далеко разносил звон железа по железу. Сыпались искры от мощных ударов молодого силача и встревоженные люди тут же поняли сигнал, не первый раз так было, засуетились, пряча небогатое добро, оставляя только то, что никак нельзя было укрыть. Да и знали ведь немцы, что праздник, потому и ехали, всё не спрячешь. 

Всего сто пятьдесят дворов было в деревне, в каждый зашли грабители и нашли, что забрать. Испоганили народный праздник, размахивая автоматами, требуя мясо, сало, пиво и водку сливовицу. 

Угрюмые собирались люди на площади после отъезда фашистов. Не было на их лицах весёлых маскарадных масок, не пели они и не танцевали, ибо не только продукты забрали с собой озверевшие немцы. Увезли они нескольких мужиков для отправки на фронт, а наместник Ганс с солдатами связал и забрал в своей машине любимицу всего села Божену и сказал, что будет она у него работницей в городе. 

Узнал об этом Йеник, не заплакал, но сжал кулаки и тихо пообещал: 

- Отец, не жить Гансу на этом свете. Убью я его. 

А рядом стоял дядя Ладислав. Услышал он слова мальчика, положил ему руку на плечо и заговорил так: 

- Тихо, Йеник, тихо. У всех горе, но нужно держаться. Ты слышал,  что случилось с деревней Лидицей? Два года назад они убили своего наместника Гейндха, и немцы расстреляли там всех мужчин старше 15 лет,  а женщин и детей отправили в лагеря смерти. Самой деревни, говорят,  тоже нет. Её срыли начисто. Сейчас наши солдаты под предводительством Людвига Свободы сражаются против фашистов вместе с Красной армией Советов. Они идут к нам. Ты уже действительно большой и должен знать. В Словакии много партизан. Рядом с нами в Валахии люди тоже в лесах бьются с фашистами. Пора и нам начинать. 

Не сразу, но скоро это начало пришло. Всего через несколько недель после несчастного дня масленицы, когда сошёл снег, недалеко от Рачиц на Вышкове апрельской ночью спрыгнули с самолёта семнадцать советских парашютистов. Распределились они на небольшие группы:  кто пошёл в Тишнов, кто в Басковицы, а одна группа добралась до Уезда. Никто не знал об этом, кроме семьи Яна Беднаржа, его брата Ладислава и тех, кто ушёл в лес с русскими. 

А случилось так, что когда немцы последний раз пришли в село на масленицу, и пока Йеник звонил по наковальне, предупреждая народ,  отец Йеника  тоже начал прятать продукты. Шутка ли. Только что забили свинью, которую два года выкармливали. Хватило бы её и на праздник и на всю весну, а тут придут немцы и заберут готовое мясо.  Спустился он в подвал, что под сенями был выкопан. Стал думать, как спрятать бочонок с уложенным в него мясом. А когда шёл Ян Беднарж в подвал, то захватил зачем-то деревянную саблю, которую Йеник для колядования сделал, рассердился ещё больше, заметив её в своих руках, да в сердцах решил сломать игрушку и изо всей силы ткнул остриём в стену. Только не поломалась сабля, мастерски сделанная мальчиком, а неожиданно прошла сквозь стену, вывалив большой кусок камня куда-то за подвал. Чуть не упал Беднарж от неожиданности, засветил огнём в образовавшееся отверстие и увидел там большую пещеру. Совсем немного не докопались до неё, когда делали подвал. 

Ну, думать тут было некогда. Немцы могли начать обход и с их дома.  Быстро разбросали тонкую стену сильные руки крестьянина, сделав достаточное отверстие, чтобы пролезть самому и затащить бочки. А тут и Йеник подоспел на подмогу. Спрятали они в пещеру всё, что стояло в подвале, выбрались, завесили отверстие медвежьей шкурой да привалили лестницей и всяким инструментом, который использовался для работ на барских огородах и в саду. Земли-то вокруг были помещичьи, а теперь принадлежали немецкому наместнику Гансу. Много приходилось работать крестьянам, чтобы и себя прокормить, и хозяев.

Быстро управились отец и сын, так что, когда немцы дошли до их дома, то сильно удивились солдаты, почти ничего не найдя, однако в подвал спускаться не стали, увидев сверху в лучах фонарей, что он пуст.  Забрали зажаренного гуся, прихватили двух живых птиц, ссыпали в мешок готовые кнедлики и уехали к другим домам. А Йеник с отцом всё опять перенесли в подвал.

На другой день взяли они огня побольше и пошли в ту пещеру. Она оказалась очень длинной, кое-где совсем узкой, но самое интересное то, что выходила она наружу на противоположной стороне холма Градиско и так незаметно, что сколько здесь ходили люди Уезда и на охоту, и за грибами да ягодами, а никто не знал об этой пещере.

Ну вот, когда русские первый раз пришли, то Беднаржи сразу вспомнили о своём открытии, и уж назад в лес уводили партизан своим подземным путём. Пришлось вход из подвала в этот подземный путь так заделать, чтобы никто не мог увидеть, даже если рядом стоять будет.

Жить, конечно, в этой пещере нельзя было, уж очень большая и холодная даже летом, никаким костром не согреешь. Так что неподалеку от неё на холме Градиско выкопали хорошую землянку с потайным входом, скрывавшемся за деревьями и кустами. Лес в этих местах густой, лиственный. Весной всё так зарастает, что порой тропу не сразу найдёшь, по которой зимой на лыжах бегал.

Много заданий было у партизан. Сначала только сведения собирали, всё узнать о немцах старались, а потом начали активно действовать. Интересовали партизан воинские части в районе города Брно, но ещё больше движение воинских эшелонов по главной одноколейной железнодорожной магистрали, идущей от Усти-над-Лабой до словацкого города Чьерна-на-Тиссе. Именно по ней шли подкрепления отступавшим из России германским соединениям.

Магистраль была расположена значительно севернее Градиско. Целых два дня и две ночи приходилось партизанам идти по горам, чтобы добраться до неё в районе города Ческа-Тршебова. Зато после проведенной операции, когда взлетали на воздух поезда с пушками да снарядами и железнодорожная колея надолго выходила из строя, немцам трудно было узнать, где же находятся виновники взрыва, откуда они пришли. А партизаны возвращались к холму Градиско.

Йеник носил еду партизанам чаще всего подземным ходом через пещеру. Только весной и осенью, когда шли сильные дожди и подземные воды заливали ходы, он уходил ночью лесом, неся на спине тяжёлый рюкзак с продуктами. Почти целый год до января 1945 года был Йеник постоянным связным партизан.

Отец Ян и дядя Ладислав иногда выезжали на лошадях в Быстрицу или Юосковице будто продать немного продуктов, а сами привозили оттуда новые сведения, связывались с партизанами тех мест, перевозили взрывчатку, патроны, оружие.

Однако правильно говорит пословица: «Сколько верёвочка ни вьётся, а конец найдётся». Как ни осторожны были партизаны, а почувствовали немцы, что откуда-то отсюда, из Уезда, совершаются налёты на склады с оружием, автомобили с продовольствием, узлы связи. Стали фашисты чаще наезжать в Уезд под предводительством Ганса, который очень любил издеваться над жителями, устраивать порки плетьми, требуя выдать партизан. Но точных сведений у них не было, пока не пришёл этот холодный январский месяц.

Снег в те дни выпал на редкость большой. Партизанская группа возвращалась после успешно выполненного задания из Ческа-Тршебова, сумев удачно уйти от погони. В этот раз их было семеро - трое чехов и четверо русских. Усталые, они приближались к своей землянке, когда вдруг услыхали впереди чужие голоса. Послали одного бойца вперёд в разведку, и тот бесшумно подкравшись, увидел, что вход в землянку раскрыт, а немцы вытаскивают через него убитых партизан, которых застали врасплох спящими, но не удалось захватить живыми.

Это было предательство. Кто-то точно указал немцам место стоянки партизан.

Разведчик попятился назад, и тут раздался оглушительный лай собак. Здесь были немецкие ищейки. Они почуяли чужого и с лаем кинулись в погоню. Бросились за ними и каратели.

Разведчик в упор расстрелял наседавших на него собак, но самому уйти от немецкой пули не посчастливилось. Товарищи пытались спасти его своим огнём. Завязался неравный бой. Раненые партизаны сумели-таки уйти от преследователей, которым не помогали теперь собаки. Ценой своей жизни спас друзей разведчик.

Сделав большой крюк по лесам, поздней ночью четверо раненых русских пришли к дому Беднаржей, оставив в лесу двух чехов, не знавших об этой связи и подземном ходе. Но один из них и оказался предателем. Он убил своего товарища и пошёл за русскими, а, увидев, в чей дом они зашли, тут же помчался за карателями, которые успели уехать в Кунштат.

В эту ночь Йеник стал на лыжи, взял высокую метлу и поехал заметать следы лыж на снегу, которые вели к дому. Идя по ним в обратную сторону, он заметил и след преследовавшего русских предателя, а затем нашёл и убитого им партизана. Вернувшись, он застал дома, кроме своих родителей, и дядю Ладислава, помогавшего перевязывать раненых.

Йеник рассказал, о чём прочитал по следам на снегу, и все поняли, что сейчас могут нагрянуть фашисты. Уйти по снегу незаметно партизаны не могли, поэтому их тут же отправили потайным подземным ходом, прикрыв его изнутри как можно тщательнее и залив пол водой на случай, если опять приведут собак. Но злых клыкастых зверей в этот раз не было. Фашисты приехали сами, и с ними прибыл Ганс.

Уже рассвело, когда две грузовые машины с солдатами и одна легковая с начальством мчались на полной скорости к дому Беднаржей. Дядя Ладислав, боясь за семью брата, не ушёл и встретил выскочившего из опеля Ганса у калитки, спокойно забивая деревянный кол в землю для укрепления плетня.

- Что случилось, господин Ганс? - спросил он, с удивлением наблюдая за тем, как солдаты соскакивают с машин и окружают дом. - Ищете кого-нибудь?

Ганс подозрительно посмотрел на могучую фигуру кузнеца, стоявшего с молотком в руке без тени волнения на лице.

- Чего это ты здесь с самого утра? Партизан прячешь?

- Упаси бог, господин Ганс, - возразил дядя Ладислав. - Партизанам здесь делать нечего. Самим еды не хватает. А встаём мы всегда рано. И разве плохо, если я брату помогу? Таков у нас обычай.

В это время из дома вышли Ян Беднаржи и Йеник. Ян был таким же плечистым и рослым, как его брат Ладислав. Но Яна не угнали на фронт по той причине, что пальцы на его правой руке были повреждены во время уборки солодового ячменя и, значит, не мог он стрелять. Ладислава же не брали, как единственного умелого кузнеца на весь район. Йеник ещё не мог заменить его, а ведь даже сам Ганс приезжал в кузницу с заказами.

За мужчинами из дому взволнованно выскочила толстушка мать, отряхивая муку с передника. Только она выглядела напуганной, но так, как обычно боятся женщины деревни появления Ганса, всегда что-то забирающего.

Йеник вышел с банкой краски и кисточкой в руках. Чехи любят разрисовывать передние стены домов, окружая двери и окна красивыми узорами. Один из рисунков Йеник будто решил сейчас освежить краской.

Всё это Ганса поразило. Он считал себя великим психологом и знатоком славян. Сомнений быть не могло - в доме есть или, по крайней мере, были партизаны. Об этом только что сообщил их человек: сын владельца пивоваренного завода, который с большим трудом проник в партизанский отряд, но никак не мог выяснить, с кем в деревне и как поддерживается связь.

И вот сегодня, когда по его чётким данным почти всех разгромили, когда по его словам он лично видел, как русские зашли в дом Беднаржей, хозяева ведут себя так, словно и не подозревают о существовании партизан. Это казалось Гансу невероятным. Он ещё перед тем как ехать сюда, приказал по прибытии немедленно осмотреть следы вокруг дома. Но вот к нему подошёл один из офицеров и доложил, что вокруг дома вообще следов нет.

Порывами дул небольшой ветерок, и тогда по земле мела лёгкая позёмка, но она не могла замести глубокие следы лыж, оставленные в мягком снегу всего часа два назад четырьмя взрослыми людьми, да ещё ранеными. А то, что они ранены, тоже было известно. Да, собственно, и этот лжепартизан был сейчас здесь и тоже удивлённо смотрел на чистый снег возле дома.

Солдаты успели обыскать весь дом. Им приказали перевернуть вверх дном все кровати, вспороть все перины и все мешки. В избе стол был перевёрнут, лавки с резными спинками опрокинуты, на них сброшены подушки и пуховики. Искали под соломенными скатами крыши и в подвале, в сараях и в хлеву, откуда теперь непрерывно мычала недовольная корова, обеспокоенная чужими людьми и задержкой с доением.

Ганс не заметил, как напряглись мышцы лица Яна Беднаржи, когда солдаты стали спускаться в подвал. Ян стоял на пороге сеней и, казалось, готов был к чему-то. Но об этом поняли только его сын и брат по тому, что Ян вдруг запел тихонько песню о крестьянине Ондраше.

Когда-то ещё в детстве Йеник спросил отца:

- Почему ты всегда, прежде чем начать что-то делать, поёшь одну и ту же песню про Ондраша?

- Ну, знаешь, привычка такая, - ответил он. - Ондраш руководил восстанием крестьян в Моравии. И для меня каждое трудное дело, как борьба с самим собой. Вот и п